|
Я — подданная русских захолустий. И тем права пред Богом и людьми. И приступам провинциальной грусти моя любовь к Отечеству сродни. Пусть кажется кому-то экзотичной, как в зимний день июньская гроза, моя великорусская привычка прищуривать нерусские глаза. Вдали от многолюдных перекрестков постигла я на стылых сквозняках кровавый привкус русского вопроса на опаленных временем губах. Ладонь отвергла дедовскую шашку, но не снискала мира на земле... Сгорает век томительно и тяжко. Мои пути потеряны во мгле. Лицо слезой кровавой умываю, впадая временами в забытье. Но ни на что вовек не променяю Божественное подданство свое! СЛОВО Золотые отшвырнув оковы, по миру босое — Боже мой! — русское заплаканное Слово, Ты идешь с поникшей головой. Не согреет мировая слава, не спасет у жизни на краю... Призывают вороны картаво сто смертей на голову Твою. Расхрабрились, навалились скопом... Что же, на миру красна и смерть! Только всем Америкам-Европам все равно Тебя не одолеть. Бедами болезными Твоими Русь живет и крепнет, не шутя. Ты у Божьей Матери Марии тайное любимое дитя. Сколько б над Тобою ни клубились вороны в завистливой тоске, так и говорить не научились на Твоем великом языке! Все чаще, неизбежней и шальней ты снишься мне, казацкая фуражка, степное ржанье яицких коней, имперский посвист есаульской шашки. Уже неважно, где чужой, где свой. И тот, и этот стали мне судьбою. России предстоит последний бой — смертельный бой за жизнь с самой собою. Заплакать бы над Родиной навзрыд. Завыть сквозь торжество хазарских луков... Глядит с портрета — плакать не велит мой дед-казак Андрей Степаныч Струков. Угрюмое наследие в крови, а все ж дела мои не так уж плохи, покуда говорю я о любви моей, в любовь не верящей, эпохе. КИТАЙСКАЯ СТЕНА Кому лететь в обетованный край. Кому-то возводить домашний рай. А мне стоять китайскою стеной под грозным небом Родины родной. Спят небеса, прильнувшие к плечу. Я в мире легче ноши не хочу. Течет сквозь время вечная река, вскормив своею грудью облака. Амур, Кубань, и Терек, и Яик! Мне слух ласкает гордый ваш язык. И ваши грозовые имена слились в одно — Китайская стена. Корнями в землю русскую вросла, и нет на белом свете ремесла превыше этой связи корневой меж вольным небом и родной землей. Покуда на груди спят облака, я буду на земле стоять века. Пусть знает за моим плечом страна, что я — ее китайская стена. Табынская икона Божьей Матери, дожди хлестали Твой пресветлый лик... Вилась дорога поминальной скатертью, вела за ледяной Карасарык. Рубцом легла передовая линия последней бранной воле вопреки, где, как лампасы яицкие синие, китайские сияют ледники... ...Ужель забыл про атамана Дутова высотками застроенный Форштадт? Яицкий ветер не окреп покудова, и корни русские во льдах азийских спят. Прощаю вас, дома многоэтажные, за то, что вырастая без корней, вы вознеслись, надменные и важные, над стороной растоптанной моей. Средь суеты станичной вдруг почудится: не помнящий ни дедов ни отцов, сидит малец на лавочке и щурится на цепь чужих заснеженных венцов. Но если приглядеться вдаль внимательно, сверкнет во мгле мерцающий ледник — Табынская икона Божьей Матери, то светит Твой неугасимый лик. Всегда свободы в жизни я хотела и вот шепчу: "Немного потерпи!", пока свое поверженное тело в казачьей вольной хороню степи. Так было Богу и душе угодно, чтоб воссияло в грешной темноте: "Вовеки и воистину свободна" — распятою строкою на кресте. Мое шальное неказачье имя, предательских не ведавшее слез, губами повторенное твоими всем прочим именам наперехлест. Ни в бранной суе, ни в житейской суе его напрасно не произноси, как слово наговорное от пули, спасающее в битвах на Руси. Так Богу и душе моей угодно, чтобы оно сияло в темноте, вовеки и воистину свободно, распятою строкою на кресте! О, подлецы, с которых взятки гладки! Я и таких знавала на веку. Но вновь и вновь с лукавством азиатки я вас целую в правую щеку! Любезные мои, вы не устали? Не утомились от такой любви? Она — клинок текинской пылкой стали, что закалился на моей крови. Отравленный смертельным вашим ядом, он был мудрее, чем уста змеи. И не было почетнее награды, чем вы — лихие кровники мои. Не лгавшая ни именем, ни слогом, пред вами не склонила я главу... И в час, когда предстану перед Богом, я всех вас — поименно! — назову. Конь буланый. Меч булатный. Небеса в крови. На священный подвиг ратный, Русь, благослови! Среди злой хазарской ночи сыновьям вослед голубые вдовьи очи льют свой слезный свет. И былинное раздолье осенил окрест православный ветер воли, посланной с небес. Наш поклон родному дому, Божьему лучу... Щит к щиту. Шелом к шелому. И плечо к плечу. ФИКЕ Принцесса Ангальт-Цербстская Фике, хвала тебе, и честь тебе, и слава! Надежно в твоей крошечной руке покоится российская держава. Ты смотришь из имперского окна, не поведешь надменной царской бровью, как бьют фонтаны красного вина на площади дурной голштинской кровью. Пируют твои верные полки. По всем церквам тебе поют осанны. И по щелям забились пруссаки, как в Ропшинском трактире тараканы. Любуются тобой издалека орлиные глаза Орловых-братьев... Мундир Преображенского полка преображает пуще бальных платьев! Хоть иногда и, вздрогнув на виске, забьется жилка суетной любовью... Ты плачешь, бесприданница Фике?.. На все теперь твоя монаршья воля! Мы — пасынки своей земли родной под блеклой остывающей луной. Немые тени на глухой стене. И солнце, отбродившее в вине. Отпело в скифских золотых веках и запеклось на сомкнутых губах угрюмое славянское вино, от коего в глазах темным-темно. Бредем ли пеши, скачем на коне, иль стынем в ледяном крещенском сне, полынного похмелья тяжкий вздох тревожит тишину былых эпох. Высокая повинность — не вина! Но нам и впредь оплачивать сполна прозренья мира и его покой своей вселенской скифскою тоской. |