Author: Виктор Широков
Title: РЕПОРТАЖ ИЗ БИАРМИИ
No: 11-12(41-42)
Date: 13-06-2000
В Биармии (а так в древности именовалась местность, ныне называемая Пермской областью), я не был уже четыре года, после того, как приезжал хоронить отца (отчима). До того старался бывать ежегодно, а тут ну никак не выходило. Мать справедливо обижалась, я клял себя последними словами, но...
То ли дело было при прежней власти, командировку можно было взять в любой момент, от кого угодно. А сейчас ни-ни, только на свои кровные.
Что ж, собрался и полетел (нет, не самолетом, там цена за билет вообще немыслимая) — на поезд "Кама", который за сутки и полтыщи рублей довез благополучно до Перми II-й.
Такси, пятнадцать-двадцать ми
нут, и седая маленькая старушка оседает в объятиях. Мама!
Пермь — тоже мама. Здесь я родился, здесь прожил ровно полжизни, здесь начал публиковаться в газетах и сборниках местного издательства. Стихи, переводы и критические экзерсисы. То, чему не изменяю вот уже почти сорок лет. Здесь вышла первая книга стихотворений "Рябиновая ветвь" и четвертая — "Прощание с домом".
Естественно, на следующий же день был в местном отделении Союза писателей России.
Каменная полуротонда, где на первом этаже расположилась писательская организация, снаружи значительно обветшала, верх полуобвалился, и только груда штукатурки да торчащая из-под нее часть вывески свидетельствовала о том, что второй этаж занимало когда-то славное на весь Союз всевозможными раритетами книжное издательство.
Этаж продан. Издательство уже два года трудно и болезненно восстанавливается, в основном стараниями старейшего редактора Н. Гашевой.
Недавно в Перми прошли очередные перевыборы ответственного секретаря областной писательской организации, которым стала Татьяна Соколова, прозаик. До нее секретарем был Д. Ризов, который, как ни старался, ничего существенного и кардинального в жизни и быте писательской организации не совершил, только вот издал небольшую книжечку своих лирических миниатюр "Невесь".
Резанула другая новость — неделю тому назад умер Лев Кузьмин, хороший детский писатель, известный, впрочем, и в Москве, где выходили его веселые занимательные книжки стихов и прозы, и за рубежом: от Чехии до Японии.
Помимо профессиональных разговоров с Т. Соколовой перекинулся новостями и воспоминаниями с поэтами М. Смородиновым и А. Гребенкиным, выступил на вечере юмора в зале Союза писателей, вообще, посмотрел на житье-бытье коллег-земляков.
Все члены творческого союза получают по 150 рублей стипендии, что немного, но хватает на оплату проездного билета или на хлеб, сигареты, кому что важнее. Действует бюро пропаганды, которым уже десятый год руководит А. Гребенкин. Помимо благотворительных выступлений немало и оплачиваемых, хотя число их с 1500 снизилось втрое, до 500 в год.
Наиболее активные писатели публикуются ежегодно, ранее поэтам местным такое и присниться не могло. Находятся и спонсоры, и сами авторы, наскребая денег на издание, которое обходится минимум втрое дешевле, нежели в столице, затем распродают свои книги даже с прибылью. На тех же выступлениях, творческих вечерах. Собственным опытом подтверждаю: на встрече с учителями в областной библиотеке не самая имущая часть населения активно покупала книги пермских авторов.
Можно здесь, кажется, обронить слезу умиления, хотя самим пермским писателям жизнь вовсе не кажется раем. Москва их практически не печатает. Лично мне в очередной раз высказали упрек в невнимании и нежелании помогать землякам. Я отбивался вялыми шутками и совсем нешуточными обидами на такую же забывчивость в отношении аза грешного. Тоже ведь на родине не очень-то вспоминают.
А вообще-то в Перми как бы три литературных лагеря, три силы. Во-первых, традиционный Союз писателей России, о котором шла речь выше. Собраны здесь отнюдь не самые молодые, хотя прием в члены СП значительно упростился по сравнению с "додемократическими" временами: тому же А. Гребенкину на днях исполняется 60 лет, с чем я его и поздравляю, а прозаику Льву Правдину в июле грядет аж 95 лет.
Во-вторых, отколовшийся "демократический" союз, где среди прозаиков заслуженно выделяется известностью Н. Горланова, помимо скандальных текстов заполняющая "всю Пермь" примитивистскими живописными картинками. Лицезрел и до сих пор не нашел достойных слов. А поэтические имена, к сожалению, мало что скажут читателю газеты, хотя кто-то и называет себя велеречиво "махатмой русской поэзии". Неслабо, только вот текстов подходящих этому самозванному титулу, увы, нет.
И, в-третьих, литературная тусовка вокруг кафедры русской литературы университета, которую возглавляет В. Абашев, местный энтузиаст, критик, литературовед, действительно много сил отдающий литературному краеведению, но, к сожалению, в современных своих изысканиях отдающий предпочтение провинциальному псевдоавангардизму и публикующий помимо замечательных антологий литературных произведений пермяков 100-летней давности какие-то маловразумительные книжечки тоже немолодых, увы, поэтов и поэтесс, не нашедших пристанища ни в первом, ни во втором писательском союзе.
Одним словом, все как везде. Писатель, как кустарь, брошен (обречен) на самовыживание, на прозябание в гордом (смиренном) одиночестве, хотя, повторюсь, сцепы общества, его материальные скрепы в Перми мне показались покрепче и попривлекательнее, нежели в столице. Однако, нашел бы я там себе применение и пропитание (что не менее важно), честно скажу, не знаю.
Чувства мои метафоризировались в стихотворение "Жребий", которым мне и хочется закончить свой незамысловатый репортаж.
Блаженный жребий. Как мне дорога
унылая улыбочка врага!
Люблю я неудачника тревожить,
сны обо мне мучительные множить
и теневой рассматривать скелет
завистника, прозрачного на свет.
Владимир Набоков "Безумец"
I
Биармия, куда я вброшен был
по прихоти безжалостного рока,
не признавала жалкого оброка
случайными нарезками судьбы.
Ей нужен был весь полностью пирог,
она ждала туземную покорность,
а я не мог ответить на огромность
её в ночи затерянных дорог.
Сквозь смрад и дождь на торжище пустом,
обманутый внезапным совпаденьем,
сов.баловень, сов.трутень во владенье
не мог принять я свой наследный дом,
где доживает мать свои лета,
где крошки прежних замыслов столь жалки...
Нет, лучше мыкать горе в коммуналке,
чем рифмовать опять "мечта — тщета".
Биармия, твой данник вновь в бега
настроился, он отгрызает ногу,
в капкан защелкнутую, рвется он к итогу:
то ль свечка Богу, черту ль кочерга...
2
Мой Рим, мой Кремль, мой северный венец
спешат с ухмылкой варвары примерить,
а я наивно продолжаю верить
в слепое притяжение сердец.
Рога трубят, скорей вгрызайся в плоть,
ценой потери выиграй сраженье,
а если неизбежно пораженье,
смирись — такое повелел Господь.
Язычество задвинуто в леса
и накрепко вмуровано в овраги,
и если ты воспомнил об отваге,
Эдип, твой жребий — выколоть глаза.
Не стоит лицезрения раззор
и варварская радостная рожа...
Что ж, шествуй смело: всё, что будет позже,
не сузит твой духовный кругозор.
Биармия, ты будешь мне родней
на расстоянье, жест прими прощальный.
Еще не раз я вздрогну болью давней,
уколотый хвоинкою твоей.
Уезжая, пообещал самому себе бывать на Урале почаще. Биармия уходит в подсознание, пермские проспекты и горнозаводские горизонты манят своими миражами и трудно расцветающей действительностью.
Кстати, на выходе коллективный писательский сборник "Третья Пермь", о котором сообщу и напишу подробнее через месяц-другой.