Author: Лев Котюков
Title: МУХА ИЗ МОРГА РАССКАЗ
No: 11-12(41-42)
Date: 13-06-2000
Памяти Сергея Иванова
В темную, прокуренную квартиру вошел худоватый мужик средних лет без трусов, но никто, даже полутрезвые бабы, не обратили на него внимания, поскольку негаданный пришелец был в джинсах, еще вполне приличных, всего три раза стиранных и заштопанных всего в трех местах. Да и кто на кого нынче обращает серьезное внимание, когда люди, близь и дальне живущие, не по дням, а по часам, со злой нетерпимостью отказываются, не желают слушать друг друга, — и себя почти не слышат, ибо излагаемое ими все более бессвязно, ничтожно и невыносимо даже для самослушанья.
Пришелец, неисправимый потомок поволжских немцев, месяц назад вышел из тюрьмы, но уже обрел вольный румянец, перестал бессмысленно озираться на чужие голоса, — и легкомысленно верил, что уже никогда не будет дышать тараканьим зловонием параши. И никто не собирался разубеждать вольнодумца, да и не хотелось никому огорчать вконец обрусевшего немчуру, что в России зарекаться, как плевать супротив ветра.
Я одобрительно и покровительственно кивнул гостю и почему-то всерьез поверил, что пощадит Господь его остатние годы от тюрьмы и от сумы. Бывший немец, словно прозрев мое благожелательство, не стал лезть с жалостливыми разговорами, а галантно, как французик посвященный, присоединился к полупьяным бабам и стал толково балагурить о расценках у жриц любви на Тверской, у трех богатырей-вокзалов и в иных злачных местах стольного града.
Я тупо посмотрел на своего приятеля, трезво коротавшего со мной вечер на кухне. Приятель ответно зыркнул в глаза — и, слава Богу, нам хватило ума ничего не сказать друг другу, ибо после нелепой гибели нашего общего товарища говорить было совершенно не о чем. Но надо было упорно заполнять зияющую пустоту нашей неладной жизни, — и мы из последних сил тщились сокрушить ее молчанием, — и пока, до прихода экс-немца без трусов, нам сие с трудом, но удавалось.
Дабы поддержать шатающиеся костыли молчания, я уныло вспомнил муху из морга, витавшую во время гражданской панихиды над лицом погибшего. Муха была какой-то чрезмерно блескучей, то ли от резкого, воистину мертвого света, то ли от своей почти абсолютной безнаказанности. Ну кому придет в голову ловить в морге муху? Ну разве какому-нибудь немцу недобитому, которые и в самой-то Германии давным-давно перевелись. Вспомнил я муху — и, дай Бог, ежели эта невыносимо блескучая муха в сей миг не вспомнила меня, мои тусклые, безвольные слова прощания и еще кое-что не менее безвольное и тусклое.
А приятель тоже что-то своевременно вспомнил. Лицо его стало еще старее и страшнее, этак лет на десять, хотя далее стареть и страшнеть ему было совершенно некуда.
И я вдруг с нечеловеческой ясностью и яростью понял, что все в этом мире в сто крат бессмысленней, чем мне казалось три дня назад. Ну просто адски бессмысленно!.. И сам ад, самая последняя преисподняя, всем живущим без надобности, что даже там, в послесмертных чернодырьях, нет нам мучительного приюта, нет самого малого жаркого места, не втиснуться туда ценой самых невыносимых страданий, — и нет никому ни утешения, ни спасения.
Одна из пьющих женщин посмотрела на меня сквозь свою непробудную одурь, сквозь седого, вольного экс-немца... Почти призывно посмотрела, но тотчас забыла обо мне, как о выпитой водке, ибо надо было думать о новой бутылке и гнать безропотного гостя в ларек. Она могла быть моей женщиной, если бы своевременно вышла замуж, и если бы пять лет назад я не застал ее спящей в чужом сортире. Но до того я юношески надеялся, что мне удастся ей объяснить, что честность и правда вовсе не одно и то же, что истинная любовь избывает страх смерти, что жизнь и время абсолютно не нужны друг другу. Но не сложилось вот! — и теперь она никогда не узнает, что могла бы быть моей. Но если вдруг, то… У!!!.. Но никогда не прознать ей о невозможном, даже на том свете.
Но кто он, кто этот идиот, молчаливо сидящий на чужой кухне?! Отчего он так схож со мной?! Неужто это все-таки я собственной персоной?! А кто ж еще, черт побери?! Впрочем, преизрядно развелось подобных идиотов в мире сем, да и в мире ином они вряд ли когда переведутся, ибо бессмертны, — и не стоит лишний раз печалиться о неизбежном и бессмысленном.
... И вновь вынырнул из темной городской мороси узкий "мерседес", и вновь почти наехал на меня, проклятый. Вернее не на меня, а на моего покойного друга. Но в последний миг я изловчился, схватил друга за воротник и буквально из-под колес, рывьем, спас его временно от смерти.
— Куда спешишь?! За смертью спешишь, сволочь!.. Я в три раза больше тебя получаю, а не спешу!.. Урод!.. — корчась от боли в руке, глотая грязную морось, выкрикнул я.
— Да я б увернулся!.. — обидчиво возразил друг и еще обидчивей пробурчал: — И не в три раза больше ты получаешь...
Но узрев мое искаженное лицо, заохал, попытался разжать скрюченную судорогой руку — и послушно засеменил обочь через переход на зеленый свет.
А через неделю его сбила вечерняя электричка и глубокомысленные кретины при опознании тела многократно, как бы в назидание трупу, приговаривали: "От Судьбы не убежишь...", ну и прочее, не менее оригинальное.
И я отчетливо вдруг осознал, что "мерседес" был послан Судьбой, что не надо было мне в тот вечер спасать своего друга. Не на такой уж большой скорости он катил, ну километров пятьдесят-шестьдесят, не более. И только сейчас я вспомнил окраску "мерса" — синюю. Ну зацепил бы он крылом бедолагу, отделался бы парой сломанных ребер да сотрясением мозга. Полежал бы недельку в больнице под мои проклятья, — и жил бы себе поживал, — и глядишь стал бы зарабатывать после сотрясения мозга на пару сотен больше, чем я.
Но почему, почему я тогда подумал, что "мерседес" черный?!
Ведь был-то он цвета морской волны балтийской. О, как, однако, обманны московские сумерки!.. Уж из-под синего "мерса" я вряд ли успел бы вытащить своего друга. А успел лишь оттого, что он черным мне примерещился. И нынче мы обмывали бы выписку бедолаги из "Склифа", а не томились пустым поминальным молчанием.
Но лишь истинно пустое способно избыть пустое!
Быть другом всех — быть вечным врагом себе!
И... И... И... И от Судьбы не убежишь!..
Но... Но... Но... Ну да ладно, ибо правда избавляет от смерти. И самая безнадежная яма имеет свою высоту и гордится своей глубью-глупью, как высотой недостигаемой.
— А ну, Анюта, — гони валюту! — жизнерадостно гаркнул вольноотпущенный экс-немец, готовый ринуться, как на Париж, на штурм винного ларька.
— Щас, козел, в бюстгальтере пороюсь — овалючу... — сердито пробурчала женщина, которая могла бы быть моей, — и с бессмысленной надеждой посмотрела в мою сторону.
Я поманил пальцем экс-немца, достал из кармана купюру и ласково отчеканил:
— Вот тебе гуманитарная помощь, жертва Освенцима! Но, но!.. Но обратно прошу не возвращаться, — и обязательно вон с той дамой!..
Я кивнул на женщину, которая когда-то — о, Господи, почти уже никогда! — могла бы стать моей, — и даже не удивился, не заслышав в ответ угрюмой ругани.
Скороспелая парочка, неуклюже распрощавшись, скорехонько вывалилась за порог, ибо я очень не люблю просить дважды об одном и том же.
Одиноко и долго завыла вдали электричка, как перед крушением всего зримого и незримого светомира, как перед очередным наездом на человека. Может быть, у того самого переезда, где погиб мой друг, а, может, еще ближе...
Зря, однако, этот хмырь экс-немец ходит без трусов. Что русскому — здорово, то немцу — смерть! Эк небось натерпится, когда эта стерва обнаружит, что он в одних штанах. Но на то он и немец, пусть даже экс, чтоб терпеть русских баб. И какого черта по нашим улицам нынче так раскатались ихние "мерседесы" цвета балтийской волны, которые даже днем ясным кажутся черными?! Может, экс-немец знает?!.. — смутно мешалось в голове. — Неужели еще не сдохла та блескучая муха из морга?..
— Сдохла, сука! — со знанием дела, во всю прокуренную глоть, обнадежил меня молчун-приятель, и его страшное лицо почти помолодело.
Я с облегчением вздохнул и понял, что думаю вслух, что кое-как, но выдавливаю из души пустоту одиночества, что долее молчать уже без надобности — и можно говорить о чем угодно, если даже говорить совершенно не о чем.