Author: Вадим Касьяненко
Title: ХИТРОСТЬ ПРОСТАКА
No: 11-12(41-42)
Date: 13-06-2000

     
     
     Книга — это кубический кусок горячей,
     дымящейся совести — и больше ничего.
     Борис Пастернак
     
     — НУ ТЫ ДАЕШЬ, СТАРИЧОК! В жизнь не подумал бы, что тебя угораздит вываляться в этом дерьме. Мне несколько раз предлагали, но я сразу посылал... Это, понимаешь, как украсть... всего разочек, для дома, для семьи, а уже не честный человек, как ни отмывайся потом.
     Цокающий лошадиным копытом по асфальту "старичок" приволочился с Никитой из советской молодости, как и растрепанная борода, желтые от никотина пальцы, багровое лицо не до конца еще состоявшегося пьяницы, пузырящиеся коленки на лоснящихся штанах, которые я неизменно вижу последние пару лет, да пошловатая "прямота" в общении вкупе с ускользающим взглядом...
     Никита был мне сейчас нужен, я сам подстроил нашу встречу, ускорив ее "случайность", поэтому и сказал:
     — Я и раньше, три года назад, находил зазорным это ремесло. Предосудительным хотя бы из-за его непременной скабрезно-натуралистической составляющей, призванной, должно быть, представить дух времени. Так что...
     Никита не дал мне закончить:
     — Ха-ха-ха! Как ты сказал: "скабрезно-натуралистической составляющей"? Это блестяще, старичок, хотя ты и злоупотребляешь архаизмами! Однако покупаю... С таким-то слоганом ты собрался проникнуть в их ряды?
     — Собирался. А фразу дарю, я не жадный.
     — Вот это зря... — он почесал жухлую траву бороды. — Надо быть жадным. Но я не совсем понимаю, что тогда... ну, разумеется, деньги!.. — нарочито картинно, как впрочем, большинство его жестов, хлопнул он себя по лбу. — Начитался в газетах, что на их кухне вращаются крутые бабки, и решил тоже срубить капусты? Рассказал бы сначала мне что ли... я полным-полно людей знаю оттуда.
     — Впрочем, что сейчас жалеть... — Никита оставил бороду в покое и развел большими, как лопаты для уборки снега, руками. — Что с возу упало, то не вырубишь топором... Я намедни как раз прочитал такую вот муть… Чисто ради денег, старичок, заказуха, джинса, — поспешил он оправдаться, хотя я и не думал его ни в чем упрекать. — Заказчик дал наличкой двести баксов, каюсь: согрешил... тиснул положительные рецензии.
     — Да ради Бога, мне-то что...
     — А то, что, пробегая по их диагонали, признаюсь, кроме недоумения и брезгливости, вдруг стал проникаться духом состязательности. Ей-ей! Незаметно так, помимо меня возникло... Мол, какой кошмар! Да я одной левой эдак! Не-еет... в сто раз лучше!.. Голимая халтура! Это я к тому, старичок, — перестав кривляться, понизил тон Никита и подался ко мне, — что тебе, как пить дать, такая задиристая вожжа под хвост попала...
     Я равнодушно кивнул:
     — Ну, — чего стесняться, коли он сам первый признается. — Что-то в таком роде. Не надо быть Фрейдом, чтобы догадаться...
     — Хо-хо! — обрадовался непонятно чему он. — Может быть... может быть... Только один человек, старичок, вовремя из себя эту ересь изгонит, а другой... — Никита деликатно проглотил окончание предложения. — Детство нас испортило. Совковое, парниковое, книжное детство. Привило глобальный взгляд на жизнь и не проходящий с возрастом максимализм. Я как буквы распознавать научился, так книжечки с тех пор из рук не выпускаю, а в них, как известно, оперируют по большей части вселенскими категориями. Особо в детских. Приплюсуй сюда славянский размах души, когда всякую постороннюю шелуху примеряешь на себе, как свое собственное исподнее, и получишь результат. Ты-то, небось, думал, что пока сам не слепишь хоть одну подобную книженцию, то и плюнуть в их сторону не имеешь права? так? А между тем, это ложнорусский комплекс... так вот с ходу и не сформулируешь чего.
     Он попал в точку. Не уверен только, что вполне конкретный, от мира сего, изгнавший из себя "ересь", Никита сам до сих пор по-юношески максималист, хотя и говорит "мы" и "нас" — скорее ему хочется таким себя видеть, но излагает он верно. Случается, что, задним числом уже, я ловлю себя на мысли, что раздуваю из мухи слона. И в конкретной ситуации, кажется, его ментально-психологический диагноз отчасти верен. Ладно бы меня раздражали только тексты детективов, так я еще с нездорово преувеличенным вниманием мегаломаньяка разглядывал на их задних обложках авторов — шустрых стряпчих криминального чтива: невзрачность лиц соперничала с вялостью взора, понурость облика гармонировала с изношенностью мысли. Под снимками — куцые, как одежка пенсионера, затрапезные сюжеты собственных судеб: несколько авторов, точно сговорившись, закончили педвузы и плодотворнейшую часть жизни протирали штаны в допотопных НИИ. Существовали, разумеется, и здесь исключения: бравый, усатый полковник милиции, нашпиговывающий упорней остальных свои романы порносценами, отчего-то вызывал во мне симпатию. Мнилось, что полковник, гусарской своей статью напоминающий червонного валета из умело разрисованной карточной колоды, и сам-то в душе подсмеивается над собственными опусами, воспринимая их либо как недержание старого графомана, знающего о своем поносе, либо как средство зарабатывания легких денег. Впечатление усилилось по прочтении его интервью: полковник-валет критично и вполне умно разглагольствовал о глобальных социальных процессах в России и ничтоже сумняшеся заявлял, что ни один писатель-детективщик не способен всецело отобразить "всю правду жизни"... Я, конечно, был далек от того, чтобы примеривать к полковнику Карла Берне: "искренность — источник всякой гениальности", но под Дидро — "искренность — это вывеска честного человека" — он, кажется, вполне подходил.
     — Я на свое детство не жалуюсь, — с вызовом ответил я Никите. — Лучше — книжное, чем пепсикольное. Кстати, детство, по Гриму, — сокровищница романиста. Так что — в чем-то ты прав. Я, между прочим, знаешь с чего начал?
     — С чего?
     — С антуража... Вырезал из какого-то глянцевого бульварного журнальчика и пришпилил булавкой к стене в кабинете портретик самой умелой поварихи их криминальной кухни...
     — "Агаты Кристи" что ли? — хмыкнул Никита, которому мой щемящий, утраченный в последнее десятилетие романтизм Мартина Идена понравился.
     — Ее. Полковницу, — кивнул я.
     — "Агатой Кристи" сочинительницу, и впрямь жарившую свои книжицы с немыслимой, неприличной (легко, быстро — синоним плохо) скоростью, нарекли лихие на раздачу всяких титулов светские щелкоперы; полковником милиции она была по жизни, как и симпатичный мне скабрезник-валет. Книжицы ее, впрочем, расхватывали, как горячие пирожки.
     — Она — депрессивная психопатка. То ли от неподъемного вала халтуры, который гонит, то ли от пребывания в известном критическом женском возрасте, — обычно прямой как валенок Никита сделал полковнице реверанс, опустив слово "климакс". — Я брал у нее интервью для полосы... это полный абзац, доложу тебе, старичок! Опять же издатели башляли: у нее тиражи, видите ли, стали падать, а то бы я — никогда. — Он вскинул обе руки вверх, словно сдавался на милость моего доверия или недоверия. — Мужа — нет. Детей — нет. За неимением других объектов для излияния души стала плакаться мне под диктофон, дура: мол, всякий раз после визита к издателям долго рыдаю от отчаяния и обиды... Я чуть не заржал, старичок. Какое отчаяние? Какие обиды? При ее-то тиражах... Говорят, жадная — ужас. Оттого и надрывается в одиночку, ночи не спит, по полтора авторских листа в день штампует. Ей много раз предлагали негров, она отказывается: не хочет делиться. Да, ты посмотри на ее физиономию, сразу все станет ясно...
     Бульварный журнальчик, откуда я вырезал полковницу, содержал еще пяток ее фотографий, куда менее отретушированных и куда более откровенных. На всех без исключения этот хмурый, затравленный взгляд исподлобья, опущенные уголки губ, волевая складка между подбородком и нижней губой. Никита знал, что говорил.
     — Неужели тебя это не отпугнуло? — спросил он внезапно. — Не испугался, что через три-четыре книженции сам так на мир смотреть станешь?
     Я отрицательно покачал головой:
     — Не-а... защитный рефлекс абитуриента, быть может.
     — Может быть... — враспевку автоматически повторил за мной Никита и почесал голову с неряшливо торчащими в разные стороны, всклоченными волосами. Я знал, что прическа его не колышет абсолютно, потому что, дав отрасти волосам до определенной им самим длины, он сбреет их под ноль. Чего ж суетиться в промежутке. Я не был уверен, расчесывается ли он хоть раз в день. — Знаешь что, старичок? — оставил он, наконец, в покое голову. — Что-то ты темнишь в этой истории... Деньги деньгами,-— но — полковница на стенке, разбухшая как печень алкоголика, совесть, "глобальное" детство... как-то не вяжется с голым меркантилизмом. В конце концов, бабки можно заколотить и в другом, менее вонючем, бизнесе. Я не прав?
     — Прав.
     — А чего ж ты молчишь, все танцуешь вокруг да около...
     — Ничего я не молчу, ты сам не даешь мне слово вставить...
     — Ну, извини, извини, старичок, раз заболтал... Возраст. Старею. Склероз. Извини... Никита, похоже, обиделся. Он снесет любую насмешку, подначку, но намекнуть ему на то, что лучше бы он заткнулся — прямой путь задеть болезненное чувство собственного достоинства интеллектуала.
     — Не обижайся, Никита. Давай лучше выпьем...
     — Наливай.
     — Только не подумай, что я оправдываюсь… Ну если только самую малость…
     — Брось гнать пургу!.. — снисходительно махнул Никита. — Ты еще лысиной о линолеум постучи, может, прощу.
     — В общем-то, ты прав... Во всяком случае, покуда я топтался на старте своего безумного предприятия, мысль о деньгах не слишком мне докучала...
     — Тогда что?
     — Короче, мой план был такой... Ваяя на равных с самыми удачливыми из популяции детективщиков... взять хоть того же полковника... книжку за книжкой, выдерживая, насколько возможно, их убогий стиль, наклоняя перо по первому замечанию их рецензентов, я должен буду исподтишка вкраплять в свои тексты куски качественной прозы...
     — ... чтобы обзавестись в душе разрушительной грамотой на пребывание в постыдной шкуре автора остросюжетных румэнов, — проникнувшись пафосом моего изложения, вставил Никита.
     — ... и тридцать сребреников тоже.
     — Молчу-молчу, старичок, пардон.
     Вопреки самогубительной демагогии некоторых литературных старичков, не желающих смиряться с собственными нулевыми тиражами, я действительно и по сей день уверен, что читатель отнюдь не почил в бозе, а просто-напросто перетек в другую литературу; смылся втихаря, как смывается от добродетельной, но постылой жены муж к порочной красотке. Или — махнул очертя голову прочь от архаичных врачевателей с их реликтовыми фонендоскопами и антибиотиками к назойливым знахарям в тогах с волшебными ступами, полными толченого стекла. С Никитой эту тему было развивать опасно, ибо он без успеха продавал сборник своих очерков, успокаивая себя как раз тем, что "читатель сдох".
     — Наращивать правду надлежало дозированно, а не грузить с бухты-барахты публику проповедями, опутывать вязью, напитывать "душевным отстоем"...
     — Не все жонглировать формами известному некрофилу от литературы, что испражняется посредством своих книжек, — грубо и воинственно не удержался Никита. — "Душевный отстой" — это распутинское?
     — Его.
     — Ну-ну, валяй дальше...
     
     Я РАССКАЗАЛ ЕМУ, что более развернутой стратегии не складывалось. Мыслилось, что позже, когда четырьмя-пятью написанными и проданными детективами я приручу к себе читателя — и, как неизбежное следствие, стану люб и дорог издательскому сердцу — то смогу уж и сбросить смиренную личину просто детективщика. Само собой, и об этом громогласно объявлять не следует: гулял Савлом, будь начеку, обратившись в Павла. Примечательным в замысле было и то, что на этот странный с точки зрения литературной селекции эксперимент, но не лишенный наивного миссионерства, предстояло раскошеливаться — того, естественно, не ведая — порочному издательству, плодившему напористее других ядовитые золотисто-пестрые pocket-book... ну, те самые, что нынче рассыпаны по Москве там и сям будто рукой пьяного доброхота и, нарывая, выгнаивают нормальные книги.
     Всякий день я теперь садился за школьных еще времен полированный письменный стол, вставлял в пишущую машинку старый желтый лист бумаги (писал черновик!) и усердно молотил по клавишам. Замысел вызрелся весьма и весьма приблизительный, да что там... в широком смысле его не было вовсе. Однако ж это не мешало мне выдавать на-гора по двадцать страниц ежедневно! — я стался: презираемый Ницше "продуктивный человек". Чтобы не тронуться с непривычки умом, через каждые пять страниц (полноценный, законченный сюжетец) я выходил в сад (в тот год мы с женой и ребенком перекантовывались на даче), выкуривал, глядя на беременные дождем осенние тучи, сигарету, выпивал чашку чаю и снова прилипал к машинке, долдоня про себя завет карлицы Гросс: "Писать нужно плохо". Позже я отступил от этого золотого правила, за что и был жестоко бит.
     Роман шел...
     До непотребности схематичные герои активно жили своей лубочной жизнью, а мне, новоиспеченному романисту, лишь надлежало ее (их жизнь) быстрехонько фиксировать; где-то в мозгу трещал кинопроектор, я смотрел фильм в собственной голове и заносил увиденное на бумагу. Великолепное ощущение! Себе в подмогу я подглядел и стибрил у хитрой полковницы прием, коим она без зазрения совести злоупотребляла из книжки в книжку; прием позволял, не слишком утруждаясь, раздувать объем произведения и не терять при этом в динамике — в западных фильмах это называется римейк: одни и те же события передаются глазами разных героев, с их интерпретацией, и автору тем самым нет нужды лишний раз насиловать воображение в поисках сюжетной свежатинки. (Лучший пример: "Криминальное чтиво" Квентина Тарантино).
     Гармония помысла и воплощения, увы, длилась недолго... Уже к концу первой недели, нетренированный к подобным творческим марафонам, мой мозг опух от перенапряжения; я был морально обессилен, разбит физически — по вечерам у меня обязательно раскалывалась голова; я нередко зяб, как старик, даже в натопленном помещении; я стал: апатичен, вял, хмур (недобрый взгляд полковницы со стены); узнал, что такое геморрой, — в общем, чувствовал себя, как переносящий тяжелую болезнь человек. Утратив былой аппетит, я, чтобы хоть как-то поесть, снять напряжение, восстановить силы, в том числе и для выполнения супружеского долга, взялся теперь регулярно расслабляться водкой. Понятно, что из ночи в ночь (сова, я заканчивал сочинительство к полуночи) алкогольная доза нарастала и порой стоило трудов отогнать хрупкую, трезвую, неприятную мысль, что я ступаю на скользкую дорожку, ведущую в объятия Джона Ячменное Зерно.
     Чисто технически писалось мне легко. Я даже стал находить забавным навязанный самому себе процесс придания достоверности речам персонажей. Глумился над родным языком со сладострастием маньяка. Удобрением стала соляная кислота. Напишешь, бывало, положенные себе с утра страниц десять, а потом, как в игру какую играя, выуживаешь из "Блатного словаря" нужные словечки — синонимы обычных (то есть "пресных") словечек в уже готовом тексте. Ну, к примеру, есть у меня такая вот фраза, сказанная человеком, приговоренным к смертной казни и пытающимся бежать из тюрьмы: "Пошли осторожно! Да, не бойся, поп... поможешь мне сбежать из тюрьмы, будешь дальше служить в своей церкви. Переодетого меня сразу не узнают, если напролом пойдем, может, и не попадемся". После моей лингвистически-криминальной плавки, прости Господи, она уже звучит так: "Поканали на цырлах! Да не бзди, патлатый... поможешь мне оттолкнуться от зоны, будешь дальше пахать в своей богадельне. Переодетого меня сразу не вычислят, если в нахалку попрем, авось не погорим".
     Чем дальше продвигался новый роман, тем все более чудовищные и саморазрушительные мысли лезли мне в голову. Однажды я проснулся часов в шесть утра, чего, надо заметить, со мной никогда не случалось, ибо утром у меня как раз самый сон... проснулся с жутким видением из будущего: будто моя дочь, что сопит сейчас за стенкой, уже подросла и, копаясь в наших книжных полках, случайно наткнулась на мой детектив и — о, ужас! — принялась его читать.
     Я вскочил с кровати, разбудил Машу и позвал ее на кухню — делиться страхами...
     — Слушай, это уже паранойя! Ей же всего четыре года. Когда она еще научится читать... Ну а потом: не хочешь, чтобы она знала, чем ты раньше занимался — выкинь эти книжки из дому. Но, говорю тебе, это бред. Думаешь, она за всю жизнь ничего подобного не прочтет?.. — она зевнула. — Из-за этого ты меня разбудил?
     Хмурая и недоуменная, кутаясь в плед, жена ушла досыпать, предоставив меня самому себе. Не очень уютная, должен тебе признаться, образовалась компания. Прежде всего, откровенные суждения жены не только не вернули мне утраченного равновесия духа, но даже просыпали соль на рану. Выкинуть книжки мне было, конечно, не жаль — такие книжки, но что значит: чем ты раньше занимался? Так обычно говорят о завязавших торговцах наркотиками, или — о состарившихся проститутках. Не о добропорядочных писателях во всяком случае. А какой смысл она вложила во фразу: ничего подобного не прочтет? То есть мне было абсолютно понятно, что контекст данного словосочетания: не прочтет подобной мерзости. И что он верен не только по звучанию, но — что много отвратительней — смыслово. Как тут было не начать сходить с ума?..
     
     — ...ТАК ЧЕМ ЖЕ ТЫ НЕДОВОЛЕН, СТАРИЧОК? — Никита ссыпал в трубку душистый голландский табак, утрамбовал его толстым пальцем с толстым же серым ногтем. — Прокалякал складно, слушать приятно... но мой тебе совет: поменьше архаизмов, — он поднес горящую спичку и принялся натужно раскуривать трубку. — Гнилая, конечно, история, но где криминал? С головой у тебя вроде сейчас порядок, масло до конца не выкипело, насчет остального не знаю... То, что тебе за третий роман дали сто пятьдесят зеленых, а не семьсот или восемьсот, как ты мечтал? Ну, так после обвала все скромнее живем... Или тогда бы ты так не страдал? — выпустив, наконец, голубое облако, спросил он, глядя на мое недовольное лицо.
     — Ты не понимаешь... Если бы мне дали больше, я мог бы хоть убеждать себя, что банально продался за деньги. Ну, сложилась ситуация и...
     — ...Ясно. Тридцать сребреников.
     — А так я себя чувствую изнасилованным... Говорят же — унизительная зарплата.
     Он вынул трубку изо рта и насмешливо взглянул на меня:
     — Брось, старичок, ты зарвался. У тебя жена кто? Врач? Сколько она получает? Ну вот... это меньше, чем пятьдесят долларов. То есть тебе дали три ее месячных зарплаты. За то, заметь старичок, что ты не вставал каждый день в семь утра и не тащился на другой конец Москвы, а в тепле и покое выстукивал на клавиатуре эту шуструю дребедень. Нет, ну правда, взгляни на ситуацию со стороны... По идее, ты еще должен быть им благодарен. Сколько, ты говорил, им в месяц этого дерьма тащат?
     — По сто пятьдесят рукописей... но это не я говорил, Давидыч, мой редактор.
     — Неважно... Факт — у них есть из чего выбирать. Конкуренция, старичок! Давай дерем что ли еще по одной... — Он налил две полные рюмки водки и сразу, не чокаясь, опрокинул одну из них куда-то в просеку леса своей бороды. — Хорошо пошла, — удовлетворенно чмокнул он скрытыми зарослями невидимыми губами. — Начал ограничивать себя в последнее время, берегу печень...
     Я последовал его примеру, проглотил свою порцию и тут же вновь принялся на него наседать. На его печень мне было плевать...
     — Но это же адский труд, Никита. Черт с ними, с деньгами, но я ведь чуть не сбрендил. Я не уставал так никогда в жизни. И не чувствовал себя такой распоследней сволочью... Как же остальные? Или я такой слабак? Что я — и впрямь хуже полковницы?
     — Оставь ее в покое, — отчего-то скривившись, перебил меня Никита. — Тебе же твой... как его?.. Ефимыч?..
     — Давидыч.
     — Ну да... Он же тебе сам объяснил, что если бы полковница сейчас начинала, то никогда бы не вылезла. Полковница, что Майкл Джексон — вся искусственная. Нужна была усидчивая баба, когда с десяток лет назад на обломках советской литературы оборотистые дяди задумывали погреть денежки на чистом тогда поле женского детектива. Сгодилась бы для этой цели обезьяна, читали бы сейчас обезъяну. А ты ноешь: хуже, лучше, — желчь еще отчетливее проступила на его багровой физиономии. — Не мальчик, поди... понимать должен, что это не литература — это бизнес, старичок. Нормальный бизнес: деньги — товар — деньги... Или наоборот? — он замер на полпути ко рту с наколотым на вилку маринованным огурцом. — Забыл… Во, блин, время было! Политэкономия...
     — Она и сейчас есть. Так что — бизнес?
     — А ничего... Это я тебя должен спрашивать, а не ты меня. Ты же два высших образования насидел в вузах. И в газете тоже работал не из последних молодцов...
     — Ну а газета здесь при чем?
     Мне было неприятно, что он всуе ехидно помянул мои образования, будучи, кстати, сам при эмгэушном дипломе. В газете же, где мы с Никитой и познакомились, я и вовсе пробавлялся социалкой, потому о литературном закулисье знать не мог.
     — Да я не про то, — словно прочитав на моем лице недоуменные мысли, поспешил успокоить он. — Ты помнишь, по каким принципам устроена любая классическая газета. Пять-семь "золотых перьев" и рутинный фон из "перьев деревянных". Любое отклонение от этого принципа ни к чему хорошему не приводит... Если "звезд" будет много, то это — склоки, интриги, борьба за газетную площадь, гонорары и прочая нервотрепка... и, как неизбежное следствие, хаос и распад издания. Если "звезд" нет вообще, а одна серость, то газета хиреет и сдыхает тихо... Необходима пропорция. Так вот, к чему это я все, — одернул себя Никита, вспомнив, наверное, что растолковывает очевидные истины. — Издательство, куда тебя угораздило сунуться, старичок, и есть обычная газета. "Шапка" "газеты" — название издательства, оформление серий, символика. Под нее загоняется вся эта макулатура, которую и глотает наш глупый народ. Грубо говоря, любой, кто интересуется детективами, знает, что если в левом верхнем углу книжицы нарисован силуэт слона...
     — Льва.
     — Да хоть тянитолкая, без разницы... Значит там гарантировано эта вымороченная мура, от которой тебя, старичок, тошнит, а другим хорошеет. То, что ты задумал стать "звездой" — глупость, старичок, уж извини. Им "звезды" не нужны — морока, капризы... Им нужны муравьи, которые умеют складывать слова в предложения. Складывать, как это нужно издательству, а не как ты того пожелаешь. У каждой серьезной газеты, мы помним, есть свой стиль и его надо выдерживать... Да что я тебе объясняю. Все понял?
     До меня начинало доходить. Никита, конечно, все ловко расставил по своим местам, назвав вещи своими именами. Однако так ли я был наивен, пускаясь в эту авантюру? До аналогий с периодическими изданиями мое настороженное воображение, разумеется, не изощрилось, но ведь я застраховывал себя, пытался по крайней мере... — Есть ведь и читатели, не только рецензенты, — хмуро выдавил я. — Ты хоть и считаешь их глупцами, но... они тоже могут выделить автора... — прозвучало несколько напыщенно, в диссонанс с циничными и веселыми доводами Никиты. Однако он, как ни странно, прореагировал серьезно:
     — Ты о своем "просветительстве?"
     — О более высоком качестве, скажем скромнее.
     — Качестве... качестве, — почесал он затылок. — Это для тебя — "качество", а для издателя ненужные утяжеления повествования... или что-то в этом духе.
     — Плевать на издателя! — взвился я. — Пускай скостят деньги, зато читатель увидит...
     — Ни хрена он не увидит, старичок. В том-то и дело. — Он, как мне показалось, с жалостью взглянул на меня. — У тебя договор под рукой?
     — И договор, и рецензия на новый роман.
     — Ты настрочил новый? — изумился он. — А ныл...
     — На одну треть только... А что было делать, пока ждал ответа? — полуоправдательно спросил я. — Отдал им вместе с синопсисом, они мне через пару дней уже дали ответ...
     — Гм!.. Тащи рецензию тоже.
     Он колдовал над бумагами минуты три: сопел, теребил бороду, ковырял пальцем в погасшей трубке... потом встряхнул головой и решительно сказал:
     — Пока не выпьем, ничего говорить не буду.
     Заинтригованный таким поворотом дела, я поспешно плеснул в рюмки и первый же выпил...
     — Скажи сначала: ты читал договор, прежде чем подписать? — спросил Никита.
     Что я мог ему ответить?
     — Не читал, — констатировал Никита. — Зря... Зря, старичок. Сейчас тебе станет все понятно. Я оставляю в стороне кабальные условия: по сути, за сто пятьдесят они купили тебя с потрохами... но не в этом даже проблема... — Он пожевал губами. — Они сами тебе предложили взять псевдоним, так?
     — Ну, да... предлог — что-то вроде: неблагозвучная фамилия... А что за беда, небось, не один я такой? Полковница вон... — я замолчал на полуслове, наткнувшись на Никитин взгляд. Так, наверное, смотрят на обреченных, конченных людей, пытающихся по неведению или упрямству казаться здоровыми.
     — Давай договоримся, старичок, — несколько даже устало начал Никита, кладя выпотрошенную трубку в блюдце. — Разговор серьезный, поэтому без детства... Я тебя слушал уже. Все. Достаточно. Теперь ты послушай... Это — мафия, старичок. Натуральная, как есть, ну, может, без наездов, братвы, стрельбы... впрочем, не уверен и в этом. Надуть их материально или творчески — нельзя. Смотри пункт 5.1.2. Он запрятан вглубь договора, но он — его сердце: "Все права на псевдоним принадлежат Издательству. Автор не имеет право публиковаться под вышеуказанным псевдонимом без согласия Издательства". Каково? — вскинул он редкие, кустистые брови. — Ну стал ты вторым полковником... И что? Народ тебя любит, сметает твои шедевры, а ты — сочинитель по имени Никто. Фук! Псевдоним! Ты не сможешь им диктовать свои материальные или творческие условия, угрожая уходом в другое издательство. Более того, ты даже не сможешь пугать их приостановкой твоего творческого процесса, скажем так. Не сможешь, ибо они смогут теперь обходиться без тебя...
     — Как, интересно?
     — Просто. За тебя будут писать негры. Псевдоним станет фабрикой. Слышал, небось, о таком? Ты, обиженный, ушел, но псевдоним, который обожают десятки тысяч, остался. Теперь достаточно найти под него более-менее похожий текстик. А то и не очень похожий. Главное — имя, марка! Но, предположим... Предположим! — поднял он вверх палец, акцентируя слово. — Ты пытаешься стать резко индивидуальным, так, чтобы потом, когда уйдешь, всякому, кто умеет читать, было бы ясно, что за тебя теперь пишет кто-то другой... То есть гонит халтуру. Ну вот возьмем твое "просветительство"... Хорошо, хорошо! — улыбнулся он, разглядев на моем все более и более мрачнеющем лице нечто вроде угрожающей обиды. — Твой оригинальный стиль, который ты увековечил в своем последнем романе... Считай, что зря пыхтел, старичок. Ничего твоего в твоем романе уже нет или в ближайшее время не будет. До сдачи в типографию — точно.
     
     ВИДНО, НА МОЕЙ ФИЗИОНОМИИ отразилось уж нечто совсем ужасное, потому что Никита побледнел и, наклонившись ко мне, зашептал:
     — Ты в порядке, старичок? А то я тебе тут наговорю, а ты ра-аааз и за сердечко... Литература — дело такое, трепетное... на моих глазах, случалось, людишки от таких вот бесед дуба давали.
     — Пустяки... Не обращай внимания, что дальше?
     Он с недоверием выслушал мои слова, откинулся к стене, так что под его слоновым телом затрещала белорусская табуретка, купленная нами недавно за сущие гроши в мебельном магазине на Ленинградском проспекте.
     — Смотри, — пригрозил он, заботясь скорее всего о том, чтобы отвести от себя вину за мой грядущий инфаркт, — дальше самое паскудное, старичок... Пункт 6.3.2 — тоже похороненный в самых недрах этого мерзкого документишки, но не перестающий от того быть, однако, наиважнейшим... — судя по известной вязи, с которой теперь старательно строил свою речь Никита, и по заплетающемуся языку, он основательно захмелел. — "Издательство имеет право привлекать третьих лиц для совместной работы по изданию либо переизданию произведений Автора".
     — Что это значит?
     — А то, что теперь какой-нибудь мудак, вернее всего, твой рецензент, вычищает твою рукопись...
     — От чего вычищает? — никак не мог врубиться я. — Там безупречный стиль.
     Никита снова внимательно, хотя и несколько замутненным глазом, посмотрел на меня: — У-ууу... старичок, знаешь, в чем твоя беда? Ты зациклен на своем совершенстве... Так нельзя. Там тоже живые люди, с которыми следует считаться. А ты таскался к ним в костюмах, расфуфыренный, за что, не исключено, с тебя тоже сбросили деньжат... Сам посуди, на хрена они тебе, если у тебя и так все в порядке... — Он положил ладони на вытертые коленки, может, демонстрируя, как следует одеваться опытному сочинителю. — Этот пунктик в договоре позволяет вполне законно купировать те фрагменты текста, которые ты считаешь качественной прозой...
     — Стой! — прервал я его, поднимаясь с табуретки. — Признайся, тебя несет... Да, тебя несет, Никита. Кончай прикалываться...
     Но Никита молчал. Хуже того, не смотрел в мою сторону.
     — Далась тебе полковница, — тихо вымолвил он спустя минуту. — Не самый, кстати, худший уровень... Ну сделают просто детективом... Переживешь. Кафка вон говорил, что "Преступление и наказание" и "Гамлет" типичные детективы...
     — Я не люблю Кафку.
     Он пожал плечами...
     — Если ты не раздумал этим заниматься, могу сказать еще кое-что, — он с некой даже опаской взглянул на меня.
     — Раздумал, но говори — не умру.
     Никита произвел целый всплеск недоуменно-равнодушных жестов из вскинутых бровей, пожатых опять плеч, сморщенного красноватого носа:
     — Дело хозяйское... — и толкнул по столу ко мне листок с рецензией:
     — А это читал?
     — Это читал.
     — Ну и что? Какое мнение?
     — Никакого. Бред сивой кобылы... Ахинея. Сознательно занижают оценку, чтобы сбить цену.
     — Ну, это верно... Все?
     — А что еще?
     Он придвинул успевший испачкаться в огуречном рассоле листок обратно и поднес его к глазам.
     — Зря, старичок, Кафку не любишь, а то бы научился читать послания...
     — Какие послания? О чем ты? — мне показалось, что Никита от перепоя ударился в мистику. Этого еще не хватало.
     Однако он был вполне серьезен:
     — Для не умеющего читать здесь только информация: это плохо, это хорошо, это убрать, это оставить... Но, в общем, в этой полуграмотной писульке тебе прямым текстом предлагается стать литературным негром…
     — Ты спятил! Или перепил...
     — А ты — держи себя в руках, а то я пойду, — обиделся Никита.
     — Ну извини, — я положил ему руку на плечо. Мне вдруг стало страшно, что Никита и в самом деле уйдет, так и не раскрыв мне глаза на тайный смысл рецензии. — Извини, Никита...
     Он дернул плечом, сбрасывая мою руку, и нехотя продолжил:
     — Сначала я читаю эту, как ты сказал, ахинею, а потом перевожу ее на деловой язык. Годится? Ну и ладненько... Слушай внимательно, старичок, к тому же здесь есть над чем поржать, такие олухи у них работают.
     Заинтригованный я притих.
     — Пропускаем первую половину, где этот эрзац-литератор смешивает тебя с дерьмом, и переходим сразу к "рекомендациям". Первая: "начать с ряда преступлений и афер, продолжать подлым предательством генерала". Да, старичок, предательства бывают и не подлые... Впрочем, пункт два: "Выбросить Германию (заграница плохо воспринимается массовым читателем ввиду абстрактности ее восприятия)". Никита захохотал, а когда остановился, то пробила икота, и мне пришлось плеснуть ему в стакан "Пепси-колы"... — Расслабься, старичок, раз уж завязал с этим дерьмом, поприкалывайся... Пункт три: "Забыть о задуманном варианте книги!" ... — тут уж, может отчасти под его влиянием, не сдержался и я. — Прикинь, старичок: пункт один — сделай это, пункт два — сделай то, пункт три — забудь о книге... это полный абзац! — от смеха у Никиты выступили слезы на глазах. — Но апофеоз, старичок, пункт четыре... Прошу внимания! После всего этого кретинизма идет: "Предлагаемая схема сюжета: герою угрожают те, у кого он с друзьями украл некое сокровище... На этом фоне он должен отомстить генералу и отобрать у него их общее сокровище..." Я оставляю на куриной совести этого осла "сокровище" — в сундуке, наверное, спрятанное — меня умиляет их мораль: герой, то бишь тип положительный, украл, — что уже плохо, — но компенсирует свой грех тем, что мстит генералу, укравшему сокровище в свою очередь у него же. Фрейдизм, старичок... Очищение от греха за счет мести согрешившему точно так же по отношению к тебе. Вот в какое время попали! Даже не смешно, старичок. Грустно. Я сниму ксерокс, а то кому расскажешь — не поверят...
     — Валяй. Но где же деловое предложение, которое скрыто в рецензии?
     — Как где? Ты его уже слышал, старичок... "Предлагаемая схема сюжета" с сокровищами и героями-ворами — и есть предложение. Смотри, там еще пунктов пять, рассказывающих подробнее, как тебе писать... Если ты берешься за воплощение замысла рецензента, то ты и становишься литературным негром. Так оно и происходит... Исписавшийся писатель, менее прижимистый, чем полковница, хочет и дальше получать денежки, но творить лень. Он набрасывает замысел, а негры его воплощают в жизнь. Он потом что-нибудь, конечно, правит... То же здесь. Ты кто? Никто. Псевдоним не твой. Чистить тебя можно. О чем писать, тебе сказали. Платить тебе будут ровно столько, чтобы ты не околел с голоду. Хочешь еще денег? Нет проблем: пиши больше. Конечно, негр. Вот тут у тебя и телефончик рецензента указан: Сергей Борисович, чтоб, значит, он тебя направлял, когда будут вопросы. Вот так, старичок... Что — жутко?
     
     Дальнейшее я помню плохо. Жена рассказывала, что когда пришла с работы, то застала нас сцепившихся с Никитой. При этом мы оба стояли на коленях среди остатков пищи и разбитых тарелок, а Никита ко всему еще и плакал.
     Потом звонил Никита, извиняться перед женой, а мне сказал, что больше со мной пить не будет, что я вырвал ему кусок бороды, назвав при этом "дешевым кочегаром, продавшимся демократам".
     — А ты что — теперь коммунист? — спрашивал он то ли шутя, то ли серьезно. Еще Никита слезно просил, не ссылаться на его "пьяные домыслы" о делах Издательства на публике. — Мне этот вонючий бизнес может пригодиться, старичок. Сшибить сотню-другую зеленых, когда приспичит. Могу, тебе, кстати, подзанять... ты ж теперь по нулям?.. Значит, по Издательству договорились?
     Я, вспомнив о его пророчествах, о том, что скоро все само собой кончится, обещал.
     Излишне, полагаю, также говорить, что в вышедшем четыре месяца спустя после разговора с Никитой моем детективе я действительно не обнаружил ничего моего. Там были только мерзкие словечки очкастого якута, сотканные — признаю — моими руками в ковер. Ото всего остального же — отрекаюсь.