|
ПОД МИРОМ 1 Нас было, может, миллион, и мчались мы в подземных далях — о, что мы там ни увидали, пока сквозь тьму летел вагон! Там на моторке вез Харон через поток умерших души, и грохот лодки тишь нарушил, когда промчался мимо он. Там Дант с Вергилием стоял над краем бездны, над обрывом, внимая горестным призывам тех, кто свой грех не понимал. Ковал подземный бог Плутон оружье новое кому-то. Там смерть с души снимала путы, ее ввергая в вечный сон. Я ощутил, как давит свод глухого, мрачного тоннеля, и в невозможное поверил, мир покидая странный тот. И впечатлен тогда вполне я был компанией хорошей, что громко пела под гармошку, спускаясь вниз, навстречу мне. 2 Я пять копеек заплатил и машинисту жизнь доверил, и он, как винт, состав вкрутил во мрак бездонного тоннеля. Но жители подземных трасс в том относительном покое, в мерцанье скрытном сонных глаз уже замыслили иное. В их взглядах я подозревал какой-то умысел недобрый, притворно кое-кто зевал, но в их глаза я весь был вобран. Когда промчался я во мгле, и на конечной остановке зачем-то жутко стало мне и я к дверям пошел неловко, сказали мне — не уходи! не покидай нас столь беспечно, есть глубь тоннелей впереди, и нету станции конечной! Не мог ни шагу сделать я, и вымолвить не мог ни слова, и чувств не стало у меня, и подчинилась воля зову. И, увлеченные во тьму, мы полетели глубже, глубже, туда, где есть предел всему, который есть лишь мрак и стужа. Смешалось все — века и дни, колеса в бездну грохотали, глядели на меня они и судорожно хохотали... ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ ЦВЕТЫ У будки железнодорожной разводит стрелочник цветы, и оторваться невозможно от чахлой этой красоты. Они всегда покрыты пылью от проходящих поездов, они цветут, но в их бессилье времен далеких слышен зов. Когда лишь в гуле паровозов еще звучало слово “жить!”, они могли кому-то слезы хоть на минуту осушить. На ближних подступах к Печоре, где встали ели морем пик, зачем плеснуло в сердце горе, и мной не мой был прожит миг? Зачем дорога, насыпь, будка и взгляд на бедные цветы? Смотри, не потеряй рассудка! Смотри, не сделай-ка беды! Зайди в купе, задвинув дверцу, понять не в силах путь такой, не принимай так близко к сердцу, но шторки бережно закрой. Читает Пушкина Качалов. Из царства сумрачных теней взывает бас. Опять сначала — о, сколько лет! О, сколько дней! Качалов Пушкина читает. Ему бы встать, раздвинув мрак. Он Пушкина не понимает! Он не поймет его никак! Который раз — наверно, вечность — и снова “Вновь я посетил...” Но передать не можно речью, хотя б и втрое было сил. И ускользает, ускользает, и не дается, впереди маячит, дразнит и терзает, о, Пушкин, Пушкин, пощади! Взывает голос, голос просит, замучен голос, на предел его уже волна выносит, нет, он не этого хотел! И вновь, вытягивая жилы, о, если б только понял он! Тогда б восстал он из могилы, рукой хватая микрофон. Не так бы слово зазвучало, внимал не так бы этот мир. Читает Пушкина Качалов, молчит безжизненный эфир. ДРЕВНИЙ РИМ “Ликует буйный Рим...” М.Ю. Лермонтов Спесивый Рим рядился в тогу, кичась величием своим. Но, загнивая понемногу, пришел в упадок Древний Рим. Законы где? Былые нравы? Где дух гражданства? Что взамен? Все б новых зрелищ — покровавей? Скользящих по крови колен? Кто отдавал себя искусству? Кто почитал отца и мать? Поэт! Где были ваши чувства, чтоб людям правду показать? О чем шумят легионеры? Что там опять решил Сенат? Да сколько есть иных примеров, умножить можно их стократ! Все друг за другом всласть следили, везде творились ложь и вред, но все испуганно твердили, что это самый есть расцвет. И до того дошел упадок, что всякий римский гражданин и самому себе стал гадок, и вдвое, если не один. Так ложь и спесь, слиясь, топили то, что когда-то было Рим, и в барабаны гунны били, нависнув тучею над ним... ЦАРИЦА НОЧИ Царица Ночи, выход ваш! Царица, вам пора на сцену, чтоб сделать в лицах перемену и повернуть весь антураж. В одежде плавной, словно взмах руки, прощающей любимых, идете вы неторопливо с горячим пламенем в глазах. И, темнотой окружены, вы в зал спускаетесь неслышно, где спящий зритель тихо дышит, не зная за собой вины. Он, как младенец, чист и свеж, еще он может удивляться, желать чего-то и смеяться, и плакать, если нет надежд. Да как ему понять из пьес, что жизнь совсем не то пророчит? Но вы пока, Царица Ночи, в нем не будите интерес. Не то он, на расправу скор, — проснется, взглядом зал обрыщет, увидит все и вас освищет, и кинет в спину помидор... ЖИЗНЬ Продемонстрируют фрагмент, покажут из всего — кусок, а там — забвения песок, заснята пленка — дублей нет. Что перед этим? Что потом? Догадки всяческие строй, — фрагмента этого герой, — в кино закрытом и пустом. Экран идут снимать уже... А сколько серий впереди! О время, время — погоди! Ведь силы есть еще в душе! Она еще сыграет роль — ведь жизнь ее продлит навек не бог, не царь, не человек — а в ней всегда живая боль... |