Author: Илья Кириллов
Title: СРЕДЬ ЗЕРЕН И ПЛЕВЕЛ
No: 13(43)
Date: 10-07-2000

     
     Давно хотелось сказать несколько слов по поводу прозы Анатолия Азольского, обильно публикуемой ныне различными издательствами и журналами. В последние годы автор стремительно набирал мастерство, поощрения, опыт, и ныне, в год своего семидесятилетия, находится, можно сказать, в расцвете творческих сил. К сожалению, он не всегда их полностью раскрывает или, скажем обыденнее, использует. Его последний роман "Монахи" ("Новый мир ", №6, 2000 ) свидетельствует об этом весьма красноречиво.
     Анатолию Азольскому не откажешь в словесном мастерстве, но в даре живой, образной, художественной речи ему отказано свыше.
     Ситуация, в сущности, привычная для современной отечественной литературы, где, по самым благожелательным подсчетам, не менее двух третей авторов пишут усовершенствовано — газетным языком. Эта "усовершенствованность", сглаженность приводит к тому что стили одного и другого беллетриста отличаются менее, чем стиль изложения материалов в " Московском комсомольце" в сравнении с " Московскими новостями "... В то же время, читая литературные журналы, я замечаю нередко десятки стилистических и даже синтаксических ошибок, погрешностей в строении фразы.
     Говоря о "словесном мастерстве" Ан. Азольского я вовсе не иронизирую: в целом романе обнаруживается не более двух-трех таких погрешностей, и то незначительных. Каждая отдельная фраза его вполне "крепко сбита ". А то, что отсутствуют яркие метафоры, незатасканные эпитеты, то кто же его упрекнет за то, чему научиться нельзя?.. Однако все это должно быть в художественной прозе, — безусловно, он об этом где-нибудь слышал, — что одним заурядно-грамотным слогом не обойдешься, и, уж коль скоро Ан. Азольский претендует на создание именно художественной литературы, он выбирает традиционный для сегодняшней отечественной прозы путь: надуманное многословие. И так увлекается, что не замечает, как вживается в роль, как она начинает играть им, и вот мы уже грустные свидетели безудержного, истеричного словоблудия:
     "Как все люди на Земле, Ваня Кустов постоянно усваивал что-то из того, что вокруг него, и опорожнял себя, освобождаясь от лишнего, организму не нужного, и кроме кала, мочи, пота и углекислого газа он выбрасывал наружу словесный мусор, какие-то обрывки где-то услышанных фраз, тут же забывающиеся анекдоты, высвистывая мелодии, в контактах с посторонними гражданами и товарищами такие же обиходные, как ложка, вилка и стул; мысли свои облекая в выражения, которые ничего не значили и не стоили, были они как при разговоре почесывание щек или переносья..." и т. д.
     В литературно-критической (я считаю ее также отчасти медицинской) практике мне приходилось встречать разное, и все-таки... как страшна эта фанатичная уверенность в значимости своего "творчества" и одновременно безоглядное, саморазоблачающая откровенность.
     Но о чем речь в романе?
     Семидесятые годы... На дачу в Подмосковье приезжает бывший разведчик, уже просто для отдыха, идет от железнодорожной станции к дачному поселку, соблюдая все меры предосторожности, совершенно напрасные. Ничего не происходит и не может произойти. Сюжету двигаться дальше некуда. Да это и не сюжет, а повод отступить назад и уже, не мудрствуя лукаво, обрушить на читателя совершенно прямолинейный рассказ обо всем ранее всего " пережитом " героями. (Ваня Кустов и другие). Подобный незамысловатый прием я встречал в романе Ирины Полянской "Читающая вода", в повести Григория Бакланова "Мой генерал", в романе Даниила Гранина "Вечера с Петром Великим" (этот роман еще не полностью опубликован, и я непременно выскажусь о нем по завершении публикации ). Становится общим местом в сегодняшней отечественной словесности, когда на несчастную композицию сырыми, рваным клочьями нанизывается целая биография или даже несколько биографий. О самостоятельном, не списанном с чьей-нибудь жизни художественном мире, по крайней мере в случае Ан. Азольского, говорить не приходится.
     Здесь же ("Новый мир", №6, 2000 ): "Летом в деревне", рассказы Вячеслава Пьецуха, "постоянного автора журнала", как, то ли с гордостью, то ли с горечью, сообщается в редакционной сноске.
     За расхлябанность и провалы чисто литературного характера этот автор не раз был исхлестан, в том числе мной. Я-то, впрочем, всегда понимал, что в случае В. Пьецуха имею дело с рационалистическим, глубоко нехудожественным типом сознания, но размышлял: подобную прозу, которая всегда останется надуманной, полой, можно усовершенствовать хотя бы внешне, технически. Судя по новейшим рассказам, он действительно стал уделять технической стороне больше внимания и теперь пишет суше, внимательнее. Что же касается "наполнения", сюжетного и психологического, то мне по-прежнему остается недоумение относительно его настойчивого желания писать об "особенностях национального всего" (русского). На сей раз это деревня в средней полосе России. Обращает на себя внимание, что все персонажи либо дачники, либо другие приезжие, какие-нибудь арендаторы земельных угодий. Мир "аборигенов" им совершенно чужд, потому что он чужд автору. Описания полны непонимания, фобий, нетерпимости, желчи. Если бы уровень этой прозы был более высоким, ее можно было бы в качестве классического примера включить в возможное приложение к "Русофобии" академика И. Шафаревича.
     Впрочем, думая об этом, я думаю и о том, что где бы подобная литература ни произрастала, она всей своей "образованческой", нивелирующей сущностью была бы направлена на конфронтацию с любой национальной почвой, языком, культурой.
     
     Недавно я услышал от одного уважаемого критика, что я слишком много внимания уделяю всевозможным "пьецухам". Конечно, можно возразить, что это моя прямая обязанность обозревателя литературных журналов, в которых каждый второй такой, но даже не это главное. Просто я знаю, насколько всесильны сегодняшние PR-технологии в манипулировании общественным сознанием, в лепке идолов и кумиров. Автор с самыми средними художественными способностями, но с необходимой самонадеянностью и трудолюбием легко превращается в классика, в "знаковую фигуру", в СОЛЖЕНИЦЫНа или как это еще называется? И тогда негодуй, доказывай, спорь!.. Поэтому, насколько возможно, лучше в зародыше пресечь то, что рано или поздно может стать поводом к очередным попыткам "зажечь звезды на небе". Фальшивые звезды.