Author: Илья Кириллов
Title: “КОЛБАСА КОСЫ" ЛЮДМИЛЫ УЛИЦКОЙ
No: 14(44)
Date: 08-08-2000

     
     В конце 80-х "Новый мир" опубликовал рассказ "Дочь Бухары" Людмилы Улицкой. Надо сказать, в ту пору в отечественной литературе была невероятная вакханалия по поводу постмодернизма, который все (или почти все) почему-то понимали как — исключительно — необходимость текстовых новаций. Даже иные старики стремились писать с каким-нибудь вычуром, а о молодежи что говорить. Рассказ никому не известной тогда Людмилы Улицкой на этом фоне выгодно выделялся реалистическим содержанием и строгим, тяготеющим к классике исполнением. Но и чисто художественно рассказ производил сильное впечатление, имя писательницы запомнилось. Запомнилась эмоциональная сдержанность рассказа, никакой истерики, никаких слез, несмотря на то, что сюжет в общем-то к этому располагает и автором является женщина, композиционная плотность событий, почти полное отсутствие эпизодов, в художественном смысле необязательных. Еще одно важное обстоятельство. Если в начале рассказа Аля, дочь Бухары, всего-навсего неприметное приложение к мужу, к роскошной обстановке дома, то на протяжении рассказа ее образ претерпевает самые настоящие изменения, становление характера и биографии, она становится действительно главной героиней рассказа, его смыслом и символом.
     Несколько последующих вещей Улицкой, в том числе повесть "Сонечка", оставляли впечатление более чем заурядное, и я с разочарованием перестал читать ее новые публикации. Но в прошлом году увидел книгу Людмилы Улицкой, выпущенную престижным издательством "Вагриус". Кстати сказать, книга эта до сих пор не распродана. Уже в начале нынешнего года мне в руки попала еще одна ее книга, новая, выпущенная тем же "Вагриусом". И это в условиях жесткого книгоиздательского кризиса. Затем встретил огромное интервью Л.Улицкой в "Московском комсомольце", газете глубоко нелитературной... Ясно, что Л.Улицкую "раскручивают"... Дело хозяйское. Наше дело дать объективный анализ ее прозы.
     Внимательно читаю "двухтомник".
     Да, по сравнению с тем первым рассказом ее проза изменилась до неузнаваемости. Первое, что бросается в глаза прежде всего, — язык автора. Диапазон претензий, которые можно предъявить ее работе с языком, с языком художественной прозы, достаточно широк. Это безвкусица метафор: "Она отвернулась: видна лишь часть щеки и толстая колбаса косы, скрученной за ухом" (рассказ "Бронька").
     Это несдержанность в авторской речи: "Он в эти два дня успел нахлебаться говна по самые уши, пока добывал деньги на похороны" (повесть "Веселые похороны").
     Это постоянное и чрезмерное присутствие в речи персонажей и авторской речи реалий физиологического или же сексуального характера: "Газеты с Джульеткиным дерьмом, обычно равномерное разложенные по всей комнате, в честь праздника сгребались в угол" (рассказ "Гуля"). "В ванной комнате, в душевом отсеке, коротконогий жилистый индеец коротким массивным орудием наносил ей удар за ударом" ("Веселые похороны").
     Полезно сравнить ее стиль со стилем другой известной писательницы — Людмилы Петрушевской. Есть у Л.Петрушевской такой рассказ "Али-Баба". Нескольких начальных строк из него достаточно, чтобы убедиться в исключительном словесном даре писательницы. "Они познакомились, — так бывает — в очереди в пивбар <...> поскольку она и не догадывалась, насколько легка будет ее пожива, некоторое время ушло на верчение головой, уходы ("Я перед вами буду, хорошо?"), он терпеливо стоял и ждал разрухи своей судьбы, бедный принц в единственном, что еще у него осталось, в сером финском костюме".
     Казалось бы, с точки зрения обычного литературного языка следовало сказать: бедный принц в сером финском костюме, в единственном, что еще у него осталось. И тогда, даже не обладая каким-то особым литературным слухом, можно заметить, насколько тускнеет, становится привычно заурядной фраза. Об умении преодолевать эту заурядность, рутинность речи свидетельствует и другая чудесная находка Л.Петрушевской: стоял терпеливо, ведь по инерции наречие это хочется отнести к глаголу ждать. Казалось бы, изменен только порядок слов, но на самом деле — сцепление смыслов и образов, а потому от "перемены мест слагаемых" так меняется "сумма".
     Научиться этому едва ли возможно, это природный дар, и упрекать человека за его отсутствие невозможно. Однако можно и должно указать на то, что Л.Улицкая во всей своей "зрелой" прозе чрезвычайно небрежна в работе с языком на том уровне, который вполне поддается совершенствованию.
     Есть еще одно обстоятельство: композиционные возможности ее прозы целиком и полностью исчерпываются линейной композицией, на которую она просто-напросто нанизывает биографический материал из жизни своих персонажей. В том памятном рассказе "Дочь Бухары" это искупается новеллистическим финалом, яркостью образа главной героини. В последующих произведениях это все исчезает. В результате получаются только беллетризованные биографии. Правда, она почти никогда не оставляет попыток снабдить рассказы новеллистическим финалом, но получаются они не яркие, а банальные. Именно банальностью в художественном, прежде всего, смысле заканчиваются такие сочинения, как "Бронька", "Орловы-Соколовы", "Веселые похороны", "Голубчик"...
     Однако решающая неудача Улицкой лежит не в плоскости исполнения, а в плоскости содержания. Проза ее населена людьми самыми разными. Конечно, чаще всего она описывает мир женщин, но вовсе не ограничивает себя "домом девушек" и уже тем более, в отличие от Л.Петрушевской, не выказывает сколько-нибудь пристрастного внимания к их судьбам. Столь же полувдохновенно пишет об интригах женолюба или повадках гомосексуалиста... И только когда она касается судеб героев и героинь еврейского происхождения, ее перо оживляется, становится увереннее.
     В повествовании "Сонечка" она говорит о своей героине: "С годами в ней просыпалась память о субботе, тянуло к упорядоченно-ритуальной жизни предков с ее незыблемой основой <...> И, оторванная от этой древней жизни, она вкладывала весь свой неосознанный религиозный пыл в кухонную возню с мясом, луком и морковью, в жестко-белые салфетки, во всеустройство стола, где судок для приправ, подставки для ножей, тарелочки справа, слева грамотно были расставлены, как велел совсем другой канон, новый, буржуазный".
     Не знаю, присутствует ли в этих строках зависть писательницы к своей героине. Очевидно, в них присутствует грустная, даже трагическая нота, и она не случайна. Ведь если исходить из "оторванности от древней жизни", то у Сонечки куда более счастливая судьба, чем у ее создательницы. Сонечка нашла внутреннюю опору в семейной жизни, в преданности мужу, в обустройстве быта. Она нашла свою "тему существования", если прибегнуть к определению Г.Адамовича. Эта "тема существования" исключительно важна и в жизни, и в творчестве (конечно, именно к творческой сфере, к литературе в частности, слова Г.Адамовича и были изначально обращены). Нашла ли свою "тему существования" Людмила Улицкая как автор?
      Следует заметить, однако, что жизненный материал, даже обусловленный происхождением, не становится автоматически художественной темой. (Более наглядным примером здесь может быть "деревенская проза", которая ныне завершилась как эстетическое явление. Продиктованное происхождением авторов описание деревенской жизни в 60-80-е и даже в 90-е годы можно встретить в текстах сотен писателей. Многие ли из них от описания жизни русской деревни ХХ века поднялись к осмыслению ее судьбы? жизненный материал сделали темой? На мой взгляд, значимые произведения оставили только Федор Абрамов, Василий Белов, Валентин Распутин и, с оговорками, Борис Можаев.)
     Людмиле Улицкой, склонной к описанию бытовой жизни, не повезло, помимо прочего, чисто хронологически. Живописателем еврейских местечек, обычаи и традиции которых самым тесным образом были связаны с особенностями вероисповедания, — она не стала, как, например, Вс. Крестовский, — по объективным причинам: двадцатый век обошелся с "упорядоченно-ритуальной жизнью" более чем жестоко, и не только в смысле войны.
     В прозе Л.Улицкой отсутствует не только религиозная одержимость, которая могла бы подвигнуть ее к изучению древних иудейских традиций и воплощению их в художественном тексте, но и просто интерес к религиозной исключительности, — скорее есть насмешка над всем этим.
     Вот к умирающему в Нью-Йорке эмигранту приходит раввин и садится на "скамеечку, еще хранящую тепло священнических ягодиц", — циничное пренебрежение и к православию и к иудаизму — к религии вообще. Учитывая, что духовные лица приходят к постели умирающего, то помимо атеистического взгляда, помимо дескарализованного сознания обнаруживается еще и редкая душевная бестактность. Глупая уверенность, что нет области, куда нельзя заглянуть, что нет чувства, над которым нельзя посмеяться. Эту особенность творчества Л.Улицкой я хотел подчеркнуть еще и вот по какой причине. Критик Наталья Иванова свидетельствует, что тема одного из семинаров на форуме мировой славистики в Варшаве была сформулирована следующим образом: "Виктория Токарева как Бунин женской прозы". Мне приходилось слышать высказывания о том, что художественная манера Л.Улицкой близка чеховской. Вспомним рассказ Чехова "Архиерей" и соотнесем его мысленно с "находками" Л.Улицкой на тот случай, если какому-либо обезумевшему слависту придет в голову проводить параллели.
     Не знаю, подсказали умные люди или она сама в конце концов дошла до понимания, что на фоне огромной, древней еврейской темы ее творчество выглядит особенно несостоятельно. Повестью "Веселые похороны" она, кажется, решила реализовать свой последний творческий шанс: показать эту тему в преломлении современного космополитизма, даже представила места написания: Нью-Йорк — Москва — Мон-Нуар. Неудивительно, что с такой "душевной деликатностью" ее и здесь ожидало фиаско.
     Как известно, все познается в сравнении.
     Перечитываю роман канадского писателя Ива Наварра "Друзей уносит ветер". Блеск и нищета космополитизма. Но какое высокое звучание придает роману трагическая любовь главных героев. Эта любовь с последующей гибелью обоих и становится их "point d'attache", — точкой привязки, сначала внутренней, психологической, а затем внешней, географической. Ничего подобного не происходит с героями и героинями Л.Улицкой. Сонечка есть то исключение, которое это подчеркивает. И беда даже не в том, что с каждым новым местом пребывания меняются их убеждения и пристрастия, — в общем и целом это происходит с каждым человеком, — а в том, что эти пристрастия и вкусы бесконечно мельчают и опошляются. Несмотря на различное социальное положение: от убогих советских служащих до вполне респектабельных новых граждан Америки — всех их исходя из прозы Л.Улицкой можно назвать не носителями высокого космополитизма, а люмпенством. Внутренняя пустота поселилась в этих людях, и ее ничем не покрыть: ни общей интеллектуальной нахватанностью, ни обилием сексуальных встреч, ни склонностью к шуточкам и анекдотам, иногда остроумным, иногда донельзя плоским. Таков эмигрант-неудачник Алик и все его бесчисленные женщины ("Веселые похороны"), Бела и Сурик ("Ветряная оспа"), таковы молодые научные сотрудники Орловы-Соколовы (рассказ "Орловы-Соколовы") и пр.
     Их стиль мышления, их поступки очерчены Л.Улицкой метко. Тем не менее это свидетельствует лишь о том, что Л.Улицкая не растеряла очерково-журналистских способностей, чего не скажешь о способностях художественных. Художественной прозе недостаточно ведь констатации фактов, удачно списанных с действительности и нанизанных на беллетризованные биографии персонажей. Кстати, линейно-биографическая композиция явилась настоящей находкой для писательницы. Встречи, выпивки, любовные интриги, ссоры — в этой круговерти она движется вместе со своими героями, не отличая зерен от плевел, художественно необходимых эпизодов от ничтожных, обнаруживая отсутствие сколько-нибудь серьезной творческой воли. Если бы не спасительная линейно-биографическая композиция, события просто громоздились бы друг на друга.
     ...Книги в отечественных и зарубежных издательствах, широкий интерес женской читательской аудитории, международные премии, внимание прессы, — а на деле совершенно несостоятельная творческая судьба.
     Однако отнюдь не желание вывести на чистую воду писательницу и ее поклонников двигало мной при написании статьи и даже не чувство разочарования, а сожаление. Ее дебют был действительно многообещающим, а рассказ "Дочь Бухары" я и сейчас включил бы в самую взыскательную антологию. В последней книге я нашел и еще один рассказ, не столь давний, художественно менее совершенный, но подтверждающий ее возможности, — "Народ избранный". Несмотря на название, она отказалась в нем от каких бы то ни было национальных дефиниций, а рассказала историю о церковных нищих, редкую по своей духовной красоте и внутренней правде.
     Так бы она и должна писать, соответствуя духу классической отечественной литературы, завещавшей "милость к падшим призывать", преодолевая в рамках традиции национальные, идеологические, даже эстетические стереотипы. Увы, своей последней повестью "Веселые похороны" — и содержанием, и этим дурацким оксюмороном в названии, она выбирает нечто противоположное.
     Очень жаль.