|
Попробовав на ощупь ремесло, Поверив речь неторопливой мыслью, Я больше не боюсь банальных слов, Я больше не стыжусь истертых истин. Так просто — наревевшись к ночи всласть, Проснуться поутру в бездумной неге, Месить ногами мартовскую грязь, Печалиться о прошлогоднем снеге. Вот, скажешь, пустяки! А ты скажи, Когда везде распутица и слякоть, Что мерять мне еще на свой аршин, О чем еще мне говорить и плакать, Какие мне еще найти слова, Чтоб не душой, а кожей ты почуял, Как больно пробивается трава Зеленым острием сквозь плоть земную? Отраженые в глади стеклянной, Обнаженные жестким лучом, Мы с тобой из одной икэбаны — Нас никто не спросил ни о чем. Строгий Мастер, корпя над созданьем, Словно тайну вдохнуть был готов, Сотни лет сочинял сочетанье Этих линий и этих цветов, Основательно, точно навеки, Выверял, согревая в руках, Узловатую опытность ветки И округлую нежность цветка. И, доволен работой, случайно (Видно, думал о чем-то своем) Позабыл о назначенной тайне И ушел. И не вспомнил ее… …Но попыткой любви и надежды В узкогорлом сосуде сплетясь, Мы давно позабыли, что прежде Были разные корни у нас. ДВЕ ПРОСЬБЫ 1. Склонись к моему изголовью, Глаза мне ладонью закрой, Бедой притворись и любовью, Видением, чудом, игрой, Любым обозначь себя словом, Любую личину надень, Но дай мне почувствовать снова, Как неуловимая тень Скользит за спиной и случайный Мотивчик почти что без слов Сквозит неприкаянной тайной, Разломом на стыке миров. 2. Молчи, я не желаю знать, Куда в тяжелом сне Мне за твоей спиной скакать На черном скакуне; Оставь как есть обломок сна, Не предлагай мне ключ — Пусть бродит черная луна Среди слепящих туч, Пускай, пронзая ночь и день Обугленной стрелой, Летит распластанная тень Над белой мостовой. СТОЛЕТНИЙ ДОЖДЬ …И дождь пошел, и шел он ночь и день. И был тот дождь невидим и неслышим. Так, напролет сквозь камни и людей, Пронизывая кроны, стены, крыши, На ощупь пробираясь сквозь кусты, Просачиваясь сквозь песок и щебень, Беспутный сын земли, заблудший в небе, Он возвращался в лоно темноты, В прозрачный лепет родниковых снов, В немую молвь корней переплетенных, Где тихо, как детеныш нерожденный, Ворочалось набухшее зерно. ВЕРТЕП Свет выключен, аплодисменты смолкли, И кукольник ушел. Заглянем в щелку, Кого мы только не увидим здесь! Вот дама в черном — чопорность и спесь, И реверанс заучен, как заданье: — Придумайте мне горшее страданье Чем разговор, подвешенный на нити: Не обессудьте… о, не осудите… Не думайте… не вздумайте забыться!.. А рядом — дочь? племянница? сестрица? — Вся в розовом, тихоня и шалунья; Капризы накануне полнолунья: — Ах полноте, не утешайте, бросьте!.. А вот — п р е д м е т , при бабочке и трости, Холеный хлыщ с задатками злодея... А вот монах с повадкой прохиндея: — In nomine… А там, на заднем плане, Среди шутов, торговок, нищей рвани, Студентов, шлюх, мошенников, повес Явился улыбающийся бес, Как юноша, насмешливый и хрупкий… Он жизнь мою толок в тяжелой ступке. МАКУШКА ЛЕТА Покой, и только стайка сквозняков, Роняя стулья, колобродит в доме. Июньский день крошится под рукой И теплым хлебом пахнет на изломе. Крыльцо… сосна… скамейка под сосной… Большая груша и оса на блюдце… А зной такой, что хочется щекой К нему припасть, ладонью прикоснуться, Себя не помня, дням теряя счет, Наращивая кольца год от года, Стоять и чуять молча, как течет Густая жизнь блаженным тяжким медом. Хочется верить странному слову: "Здесь — ничего для тебя чужого — Ни боли, Ни были, Ни пыли, Ни соли, Ни хлеба, Ни меда, Ни сада, Ни ветра…" Жизнь моя! Свет мой! Как ты найдешь меня здесь и всюду, Если я имя cвое забуду? |