Author: Александр Андрюшкин
Title: “РУССКАЯ РУЛЕТКА“ САЛМАНА РУШДИ
No: 14(44)
Date: 08-08-2000

     
     Салман Рушди, извращенец, порнограф, осужденный мнением не только исламского мира, но и всего читающего человечества, которое не потеряло совесть, не прекратил писать, но, укрывшись в Англии, выпускает новый том за томом.
     После "Сатанинских стихов"(1988), подвергнутых аятоллой Хомейни практической критике (поддержанной организацией "Международная исламская конференция"), Рушди осчастливил мир еще тремя романами: "Гарун и море рассказов", "Прощальный вздох Мавра" и "Земля под ее ногами". Предпоследний из них, едва ли не полутысячестраничный опус, переведен на русский Л.Мотылевым и выпущен в Петербурге издательством, распространяющим о себе слухи, будто оно поддерживается лично Чубайсом...
     Рушди — автор талантливый, в том, правда, смысле, в каком Томас Манн заметил о ком-то: "от писателя у него — только талант".
     Рушди писал всегда только по-английски, ведь он и вырос-то в Англии, там взрослел, учился в школе и т.д. Что, быть может, еще важнее, Рушди и идейно — "британец", идеолог именно метрополии и единства англоязычного мира, а никак не его раздробленности. Это сегодня признают и западные критики, присвоившие Рушди неформальный титул одного из главных идеологов Запада.
     Рушди обычно уже на первых страницах своих романов открыто расставляет некие сигнальные вешки, показывая, о чем именно, в каком идейном диапазоне он будет писать. Так, роман "Сатанинские стихи" начинается с того, что в небе над Ла-Маншем взрывается пассажирский авиалайнер и двое не убитых взрывом пассажиров, Саладин Чамча и Джибрил Фаришта, обнявшись, падают в море, при этом, чтобы не было так страшно, поют — каждый свое.
     "Фаришта, в ужасе, пел все громче о японских туфлях, русских шапках, нерушимо-субконтинентальных сердцах" ("inviolately sulcantinental hearts", т.е. о любви к "субконтиненту", Индии — А.А.), но не мог заглушить дикий рев Саладина..." Последний же, во всю мощь легких, распевает старинные английские стихи о море...
     Иными словами, Рушди нам сразу дает понять, что первый герой склоняется к ценностям "евразийства", второй — "атлантизма". Как говорится, мировой читатель заинтригован...
     Еще откровеннее Рушди поступает в романе "Прощальный вздох Мавра", где уже на первой странице заявляет от имени героя, этого самого "Мавра": ""Америка" и "Москва" — так однажды кто-то назвал их, Аврору, мою мать, и Уму, мою возлюбленную, и, люди говорили, они обе были похожи, но я-то этого не видел, не мог видеть..."
     Ну что ж, если автор сам так расставляет акценты, наверное, его так и следует понимать. Справедливости ради надо отметить, что проза Рушди насыщена подтекстом и намеками, а когда о чем-то говорят не прямо, есть опасность принять на свой счет то, что нацелено в другой адрес или вообще в никуда. Вот, скажем, упомянута Япония — и завоеван сегмент японского рынка, брошен намек на Америку с Москвой — и опять-таки роман прочтут многие из тех, кто в противном случае на него не нашел бы времени...
     Вот это и раздражает в Рушди: никогда не знаешь, где автор выражает что-то задушевное (да и есть ли у него таковое?), а где — просто "рубит зеленую капусту". И все же, прочтя несколько его книг, начинаешь улавливать закономерность: в некоем "приземлении" святого и состоит главный его "кайф". Сознательная и рассчитанная душевная гадость, которую он делает своему читателю, и составляет главное содержание и каркас его произведений. Потому и назвал я Рушди, не обинуясь, тем, чем назвал в начале статьи...
     
     Как видно уже из того, о чем поют два падающих в море героя "Сатанинских стихов", этот роман — не совсем об исламе, не только об исламе. (Мусульманин, кстати, из них второй, тот, который ревет английскую классику и превозносит потом достоинства "британского гражданина". Вернее, это — лже-мусульманин, тот самый псевдо-мусульманин, в которых имам Хомейни видел едва ли не главную опасность исламу; эти люди ясно для всех проявили себя в Чечне). Итак, роман "Сатанинские стихи" — не только об исламе, не только антиисламский пасквиль. Что касается романа "Прощальный вздох Мавра", то я предостерегу читателя от того, чтобы понимали этот роман однозначно как пасквиль на Россию. Хотя русская (даже не русско-американская, а именно русская) тема в нем, действительно, главная.
     Начнем с протагониста, этого самого "Мавра", кстати, полуеврея. Этот человек, как-то необыкновенно быстро развившийся, уже в ранней юности ставший гигантом физической силы, необыкновенно рано поседевший, увлекался, с юности же, мечтой о сверхчеловеке. У него — особые счеты со временем, которое (ему кажется) бежит для него вдвое быстрее, чем для остальных, и, чтобы скрыть это, он надевает маску нарочитой медлительности. С детства одна из его рук покалечена: лишена пальцев и превращена в культю...
     ...На кого здесь намек? Я не возьмусь утверждать, что на нашего "гаранта конституции", экс-президента Ельцина, хотя он, вот уже десятилетие, является и излюбленным предметом мировых (не только российских) карикатуристов, и о его повязанности с евреями много говорят... "Мавр" с его сверхбыстрым развитием прежде всего символизирует все-таки третий мир, да и еще много чего. Рушди в последнем романе от свойственной ему раньше прямой скандалезности перешел к безобразиям более скрытым, но от того не менее отвратительным...
     Вспомним: его третий по счету роман, "Стыд", непосредственно предшествовавший "Сатанинским стихам", весьма прозрачно говорил о перевороте Зия уль-Хака в Пакистане: имена изменены, но все однозначно узнаваемо. В "Сатанинских стихах" издевательству подверглась жизнь пророка Мухаммеда, пересказанная, опять же, очень близко к историческим фактам, но с передергиваниями в ключевых местах. "Прощальный вздох Мавра" — "тоньше", завуалированнее. Правда, кинут комок грязи в Неру, который назван по имени и которому приписываются женолюбивые похождения и чуть ли не связь с матерью "Мавра". Косвенно задевается и человек с рукой-культяпкой. Но в остальном Рушди теперь (как ему, должно быть, кажется) обвинениям не подлежит. Брошен намек — и тут же взят назад. Ну подумаешь, неназванный "кто-то" в романе говорит, что Ума похожа на Москву — "автор" же этого не утверждает! Таким образом, осмеянию Россия и Америка подвергнуты весьма осмотрительно, но главное — внимание, читатель! — в лице отца героя, еврея Авраама, и учителя героя Васки шельмуется и опошляется Ветхий и Новый Завет, история и ценности еврейства и христианства!
     Вот на что нынче замахнулся Рушди! Это вам уже не фунт изюма, это уже поднимает Рушди (в его собственных глазах, конечно) до ранга мирового классика! Тут уже не поспоришь с властительницей дум современного Запада, литературным критиком Надин Гордимер, провозгласившей, что Рушди это "самое оригинальное воображение, пишущее (?) сегодня". (То есть "воображение" у Надин Гордимер "пишет"? Так в оригинале: "The most original imagination writing today").
     Но пойдем по порядку. О чем роман "Прощальный вздох Мавра"?
     Он о гибели бедного "Мавра", растерзанного враждой двух женщин — собственной матери Авроры и возлюбленной Умы. Материальных проблем у этой троицы нет, они богаты, проблема — в ненависти Авроры и Умы (как мы помним, "Америки" и "Москвы"). Обе женщины в своей борьбе идут на все, в результате чего гибнет сначала Ума, потом Аврора, потом катится под откос жизнь и самого героя...
     Мать героя — художница, женщина блестящая, со множеством поклонников и любовников. А кто такая Ума, эта самая "Москва"?
     Она — то, что герой, прозрев, называет "злом", воплощением "очищенной злонамеренности". "Поняв, что зло существует, что сама очищенная злонамеренность вошла в мою жизнь, притворившись любовью... я потерял сознание".
     
     Вот так, читатель: Россия, то есть мы с вами, это зло, злонамеренность! Геополитический заказ выполнен; та государственная охрана, под которой беднягу Рушди держат сегодня в Англии, не будет снята еще какое-то время... До тех пор, наверное, пока хозяевам не покажется, что автор отрабатывает свою безопасность плоховато и мог бы еще что-нибудь полезненькое "сбацать"... Ведь он же "независимый", Рушди, это не купленный-перекупленный Рейган, говоривший об "империи зла" потому, что его посадил на президентство ВПК. Он ведь, Рушди, интеллектуал, он рассуждает о субстанции "чистой злонамеренности" ("pure malevolence")...
     Противно все это, да, читатель? Конечно, противно. И все-таки давайте преодолеем брезгливость и всмотримся в то, какими красками рисует Рушди эту самую Уму...
     Ваш покорный слуга ничего интересного в ней не нашел. Лгунья; красивая и властная тварь, хорошо умеющая манипулировать мужчинами, ухитрившаяся еще до встречи с "Мавром" захомутать и женить на себе какого-то впавшего в слабоумие богача, которого и довела до самоубийства. "Мавра" она покоряет, в частности, тем, что признается в любви его культяпке: дескать, ничего более красивого ни у одного мужчины раньше не видела. Полностью подчинив его себе, она в постели, в высшие минуты любви, заставляет его проклинать собственную мать, а также произносить в ее адрес непотребности, которые, оказывается, записывает на магнитофон.
     Потом коллаж из этих пленок Ума дает послушать матери героя, а заодно и его отцу. Но бедняжка не рассчитала: это не просто вбивает клин между сыном и матерью, но заставляет родителей-богачей вообще отвергнуть сынка-негодяя. Тем самым, однако, они лишают его и денег, за которыми, надо думать, охотилась Ума!
     “Мавр", между тем, втюрился в нее настолько, что даже переехал к ней жить, а на что он теперь ей нужен, нищий? Вот тут-то она и разыгрывает ту самую "русскую рулетку" в таблеточном варианте, которую я вынес в заголовок статьи и которая, по-моему, представляет собой главную неудачу Рушди в этом романе (хотя понятия удачи и неудачи вообще мало применимы к подобной антилитературе).
     Чтобы отравить героя, Ума приготавливает две идентичные на вид таблетки, одна из которых — яд, другая — сахар, и предлагает вместе покончить жизнь самоубийством. Причем, чтобы он "ни в чем не сомневался", она "примет яд первой" (сама, конечно, намеревается проглотить сахар).
     Таблетки же — вот незадача! — падают и перепутываются, и, хотя Ума это видела, она все же (веря в свою звезду? не в силах остановиться?) хватает первую попавшуюся, проглатывает и умирает! Это был яд...
     Вот тут, по-моему, у Рушди неувязочка. Спросим себя: а зачем вообще люди играют в "русскую рулетку"? Наверное, за какой-то приз, ставку. Вот, скажем, Иванов и Петров нашли кучу денег и договариваются: кто-то из нас умрет, зато второй получит все. Но на что играет Ума? Ведь денег из семьи "Мавра" у нее не будет. Это уже не "русская рулетка", а дурной анекдот: "Сдачи не надо". — "А мне пальта не надо".
     Я не верю в эту сцену. Ведь Рушди показывает Уму хотя и полусумасшедшей, но все же — дъявольски хитрой. И если человек способен на такой трюк с магнитофоном, он просто не способен так "проколоться" с таблеткой. Но все-таки и эту сцену можно было бы написать убедительно, однако Рушди — у меня такое ощущение — просто не захотел сделать это. Тут вопрос принципа: "скушать" должны и так. Это, по-моему, часть собственной игры Рушди с читателем и международной критикой...
     
     И критика — англоязычная, а за ней и остальная западная — "кушает", что ей остается делать? Так она в свое время "скушала" Набокова, хотя кое-кто на Западе сразу заподозрил, что "Лолита", да и почти весь англоязычный Владимир Владимирович, — это пародия на западную литературу, очень сдержанная, а потому и очень обидная ирония, если не издевательство. Ирония прежде всего по поводу содержания западной литературы, где почти в обязательном порядке сердцевиной должно быть какое-нибудь извращение, аберрация и т.д.
     Это — Набоков. Но Набоков мог (да и должен был) иронизировать над англоязычной литературой, ведь у него было, что ей противопоставить: и собственные романы на русском, и всю русскую литературу. У Рушди никакой подобной опоры нет, единственная его опора — культура английской метрополии, которой он и служит с молодых лет...
     ... Отзывы на "Прощальный вздох Мавра" появились просто восторженные. Например, "Файнэншл тайм": "Рушди — наш самый головокружительно-изобретательный стилист, прозаик, от оригинальности которого захватывает дух". "Санди таймс": "На его страницах энергия вибрирует почти видимо для глаз". "Литерари ревью": "В этом потрясающем новом романе Рушди... как бы резко взмыл вверх, оставив далеко внизу современных ему писателей"... И так далее, и так далее...
     Что ж, к этим критическим восторгам Рушди шел давно. Уже с первых романов он ставил перед собой задачу выработать некую художественную философию англоязычного мира, его новую жизненную идеологию, прикладную героику. Захватить душу своих читателей и в конечном итоге — как знать, быть может, сформировать из них некий новый народ — ведь выдающиеся книги уже, бывало, достигали этого: греков сформировали "Илиада" и "Одиссея", арабов — Коран...
     Перед нами — отнюдь не случайный "победитель лотереи", но один из самых одаренных идеологов того англоязычного миропорядка, который возомнил было, что может утвердиться на планете единолично. Но вот беда: задача-то эта была изначально неосуществимой, ибо однополярный мир с полюсом вне Евразии невозможен. И идеология у такого мира может быть лишь искажением и уродованием ценностей, созданных здесь, в Евразии...
     
     Долго ли осталось жить Рушди? Это зависит исключительно от того статуса государственной охраны, который предоставлен ему британским правительством. А как только это правительство решит, что на расходах по охране Рушди пора сэкономить, тут же приговор в отношении его будет приведен в исполнение. Как, кстати, исполнен он уже по отношению к тем недалеким людям (хотя имам Хомейни к этому специально не призывал), которые попытались "Сатанинские стихи" перевести на свои языки. Так что этот роман обречен, видимо, существовать на том языке, на котором был создан, — то есть на английском...
     Я не хочу стыдливо обходить решение имама Хомейни приговорить Рушди к смерти и скажу прямо, что считаю это решение великим, хотя и тяжелым — ведь любой приговор в отношении любого преступника — вещь невеселая. Приговаривается ли человек за мелкое преступление на один-два года тюрьмы, за тяжкое — лет на двадцать или к высшей мере.
     И все же мало кто будет отрицать, например, что суд над нацистами был необходим и что виднейшие нацистские преступники поделом были казнены. Но с нацистами все ясно, потому что они воевали против нас, против Росии. С такими приговорами, как правило, соглашаются. А вот как быть с Рушди — ведь он-то вроде бы никакого ущерба России не нанес, исламские же радикалы нанесли.
     Нет, обывателю трудно объяснить, почему нам, русским писателям, ближе иранцы, чем Рушди и прочие члены "пенис-клубов". Трудно объяснить, но можно, и объяснять мы должны. В том-то и задача деятелей культуры, чтобы убеждать в том, чего и слышать не хотят, и разубеждать в том, что кажется абсолютно несомненным. Доказывать, чтот тот, незримый, мир и куда важнее, и куда сильнее этого, видимого, слышимого, знакомого на ощупь, имеющего стоимость, наконец...
     Конкретно же, в применении к исламской проблематике, мы должны почаще напоминать себе, что побеждает всегда смирение перед Всевышним и только им, этим смирением, и дается смелость, которая потом — пусть даже и города берет. Что победе Дмитрия Донского или сокрушению Казани Иваном Грозным предшествовали такие подвиги христианского самоотречения и такая немилосердная зажатость в христианском послушании, которые нынешняя Россия давным-давно забыла.