Author: Эдуард Володин
Title: ИМПЕРСКАЯ КУЛЬТУРА —СОВЕТСКИЙ ПЕРИОД
No: 15(45)
Date: 19-09-2000
Советская империя, или, что одно и то же, империя советского типа, рожденная в грозе и буре, исчезла как государственно-политическое образование под неслышный скрип перьев в Беловежской чащобе. Грозы и бури начались несколько позже, когда обнаружилось, что в империи существовали качества и свойства, безусловно необходимые для человеческого и национального бытия и устранение которых обессиливало бытие наций и человека. По указам и фальшивым волеизъявлениям граждан возникли государства, которым еще предстоит железом и кровью доказывать право на существование, хотя, по моему глубокому убеждению, аргументации у государств-новоделов нет никакой и пространство бывшего СССР (как и пространство Российской империи) остается невспаханной целиной для будущего неминуемого и неведомого имперского строительства.
Империя советского типа не была причудой или вывихом российской истории, но здесь нет необходимости в доказательстве объективности возникновения советской империи. Для нас куда важнее сейчас показать, что художественная литература и в целом культура советской империи тоже возникли и развивались органично, а не по указке агитпропа, как об этом судачат кухонные тараканы, после 1991 года вдруг заселившие политическую гостиную и там при свете дня и тьме ночной плодящие свою радикально-демократическую культуру фекалий.
Созидательный имперский порыв безусловно обладал героическим пафосом, а литература и культура не могли не воспроизвести этот имперский порыв с теми безусловностью и естественностью, которые превосходят политические стереотипы и указания партийных бонз и ответработников агитпропа. Вот этот имперский пафос и его отражение в художественном творчестве станут главным содержанием данных сугубо личных заметок. Память о советской истории жива, трагедия распада империи слишком горестна, чтобы отстраниться от того, что было содержанием жизни, и холодным рассудком описывать и систематизировать очередной период литературно-художественного процеса.
* * *
Созидание империи советского типа начиналось на основе отрицания государственности как таковой. Не будем вспоминать "Манифест коммунистической партии" К.Маркса и Ф.Энгельса, не будем ссылаться на "Государство и революцию" и "Лекцию о государстве" Ленина, не примем в расчет постановления съездов РКП(б), затем ВКП(б) о мировой революции. Обратимся к художественному манифесту, в котором отрицание государства выражено ярко, поэтически и категорически. Я имею в виду "Интернационал", до сих пор являющийся партийным гимном многих левых, коммунистических партий, в том числе КПРФ, вообще не имеющей какой-либо идеологии, но продолжающей сохранять пришедший из XIX века гимн в качестве своей музыкально-поэтической эмблемы.
Итак, гимн то ли трудящихся, то ли партии заявляет о своей программной цели:
Весь мир насилья мы разроем
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим.
Кто был ничем, тот станет всем.
Реальность и историческое прошлое, включая и всю систему государственно-политических образований, отрицаются полностью, а разрушение становится инструментом и способом этого отрицания. Но и положительная программа строительства нового мира не предусматривает государственной обособленности. Впереди тот самый мир без Россий и Латвий, о котором поэтически воздыхал Маяковский и который был целью мировой революции во времена Ленина-Троцкого и мирового коммунистического движения в эпоху брежневской политической стагнации.
Этот тотальный политический анархизм сочетался с "обожением" массы при сознательно избранном богоборчестве:
Никто не даст нам избавленья —
Ни Бог, ни царь и ни герой.
Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой.
Богоборчество в форме атеизма было своеобразной формой новой пролетарской духовности, т.е. той абсолютной бездуховностью, которая по принципу зеркального отражения поэтизировала атеизм и наделяла его (противоестественно и кощунственно) духовным содержанием. Именно в силу этой зеркальности отрицалась сакральная монархическая власть, именно поэтому и личность (герой) с ее свободной волей и неповторимостью замещалась безликой массой, что позднее разъяснил агитатор, горлан и главарь одновременно — В.Маяковский:
Единица — вздор, единица — ноль,
Один — даже если очень важный —
Не подымет простое пятивершковое бревно.
Тем более дом пятиэтажный.
..................................
Но если в партию сгрудились малые —
Сдайся враг, замри и ляг!"
Партия — рука миллионопалая,
Сжатая в один разящий кулак.
Этот пафос обезличенной массы В.Маяковский усвоил и творчески развил задолго до цитируемой здесь поэмы "В.И. Ленин". Его поэма "150 миллионов" была гимном массе и анафемой индивидуальности — ни больше ни меньше. И можно было бы считать все это результатом творческой индивидуальности автора, если бы так не описывали творцов нового мира другие сторонники победителей. Б.Пильняк в "Голом годе" комиссаров обозначил термином "кожаные куртки" и тем ограничил описание индивидуальности идеологических вожаков "трудящегося и эксплуатируемого народа". Да и сатирическое изображение Е.Замятиным будущего в повести "Мы" тоже показывает эту торжествующую массу, которой чужда индивидуальность.
Еще раз напомню, что "Интернационал" был гимном людей и организаций, революционный активизм сделавших смыслом своей жизни и политической парктики. Он являлся их символом веры, и они готовы были сделать все вплоть до самопожертвования, чтобы если не осуществить, то приблизить время, когда "кто был ничем, тот станет всем". Перед нами, следовательно, не просто политическое движение, а мессианизм со своей "сакральной" целью, фанатически верующими последователями и полной подчиненностью действительности мессианскому фантому. Учитывая же то обстоятельство, что этот мессианизм был философски обоснован, политически организован и экономически обеспечен, надо согласиться с тем,что это была гигантская сила, действительно ориентированная на полное изменение облика мира и человечества. Именно поэтому мессианизм коммунистического типа ориентирован на планету, а страны и государства только препятствуют достижению цели.
В силу безбожности коммунистический мессианизм заменил православно-христианскую вселенскость мировой коммуной, т.е. способом жизнеустроения, полностью соответствующим шигалевскому "раю", описанному Ф.М. Достоевским в пророческой книге "Бесы". Эта коммуна присутствовала в политических декларациях и резолюциях. Она активно насаждалась в жизни и художественном творчестве. Золотой миллиард рублей в самый разгар гражданской войны был потрачен на создание в деревне коммун, за год проеден "коммунарами", но никто о деньгах не вспомнил — ставился социальный эксперимент, отвечающий мессианской идеологии, и такая мелочь, как деньги, никого не волновала.
В этой же системе надо рассматривать и проблему коммуналок. Конечно, не хватало жилья, конечно, надо было куда-то селить всех, кто из местечек перебрался в первопрестольную, вообще в крупные промышленные и научные центры. Но идеология требовала создания общежительства-муравейника, и коммуналки эту функцию выполняли. Кстати, пресловутый "Дом на набережной", дома российских и зарубежных конструктивистов строились для комфортабельного, но общежительского существования верхушки и среднего класса победителей-коммунаров.
И конечно, они не забывали об архитектурной символике. В полном соответствии с сакральными принципами тьмы был взорван храм Христа Спасителя, чтобы на его месте возвести капище под названием Дворец Советов, над которым должна была возвышаться стометровая статуя вождя мирового пролетариата. А чтобы символизм победителей был понятен, доходчив и зрим, предполагалось в голове истукана разместить зал заседаний политбюро ВКП(б) открыто-сокровенный орган победителей старого порядка и проектантов мировой революции. Сатанинское перевертывание смысла здесь несомненно — в Православии: дом Мой домом молитвы наречется;
у революционных сатанистов: в голове истукана — "святая святых" — "коллективным разумом" замышляется мировой пожар — геенна огненная.
Теперь оказывается, что у новой власти были три кита, на которых она хотела построить свой мир. Вместо веры — безбожие; вместо вселенскости как симфонии государств — всемирность, преодолевшая государственность; вместо соборности — безличностный коллективизм. Все это точно соответствует сатанизму, переворачивающему божественный смысл, и странно на этом фоне выглядят рассуждения партийно-"богословских" либералов, ищущих в коммунизме некие параллели с христианским вероучением...
Но не об этом сейчас речь. Сейчас еще раз надо повторить, что у новой идеологии была действительно всемирная армия приверженцев, готовых на все, чтобы идея стала материальной силой, при помощи которой мир будет перерыт и перестроен. Вот эта "тотальность" и захватывала тех деятелей русской культуры, которые уже давно были оторваны от национальной традиции, тихо ведьмачили в различных теософских и "богословско-исторических" обществах и шумно декаденствовали и будетлянили. Ну как же, наконец-то можно было реально творить то, о чем только воздыхалось и мерещилось. Можно было, наконец, побольшевичить в жизни и культуре, сжигать Рафаэля, сбрасывать Пушкина с парохода современности, а всю культуру и философию уместить в "Черный квадрат", покрыв памятник Интернационалу Татлина. Двенадцать бандюг теперь ходят державным шагом, украинскому хлопцу подавай Гренаду, а героям ранних рассказов А.Платонова (например, "Эфирный тракт") вообще надо перестроить мироздание.
Декадентская "вечная женственость" перевоплотилась в Революцию, ради которой, к примеру, Макар Нагульнов готов прикончить детей, женщин и стариков, а Копенкин ("Чевенгур" А.Платонова) рыскал по России, всматриваясь в облака, плывущие на Запад, где в сырой земле лежит его единственная любовь — Роза Люксембург.
Воистину, при таком умонастроении, или помрачении ума, и при таких целях Россия только и могла быть вязанкой хвороста для костра мировой революции, о чем открыто и заявлял господин-товарищ Троцкий (в системе этой психологии хорошо понимаются старания нынешних коммунистов при проталкивании в Думе договора о дружбе с Украиной. Одним из "убойных" аргументов у них было то предполагаемое обстоятельство, что этим договором готовится грядущее объединение, а сейчас Россия может и потерпеть, и пострадать ради все того же светлого будущего).
При подобной всемирной цели и при наличии армии фанатиков естественно укоренялась героизация жертвенности. В то время, когда в Белой Армии пели: "Смело мы в бой пойдем за Русь Святую и как один прольем кровь молодую", в Красной Армии и после гражданской войны чеканили: "Смело мы в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это". Позднее, в кинофильме "Мы из Кронштадта" апофеоз жертвенности достигает своего пика, чтобы затем революционные матросы превратились в новомучеников пролетарской революции. Эта же целевая установка на построение нового мира просто обязывала героизировать будущий последний и решительный бой, и потому одни писали и сочиняли, а другие восторженно распевали: "Близится эра новых боев. Клич пионеров — всегда будь готов!"
При такой устремленности к окончательному торжеству нового порядка социальная психология соглашалась с тем, что "вся-то наша жизнь есть борьба, борьба", а место приложения борцовских усилий — пустая формальность, и потому нет ничего странного в том, что "я хату покинул, ушел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать", Что особенно важно, восторг от борьбы и планетарность масштабов революционных преобразований опирались на аксиоматическую убежденность в том, что "мы рождены, чтоб сказку сделать былью" и потому в предстоящих сражениях врага надлежит уничтожить быстро и на его территории. И поэтому Макар Нагульнов учит ночами английский язык, а пролетарские армии у Н.Шпанова при поддержке восставших рабочих освобождают от буржуазии Европу, а погибающий у Гайдара Мальчиш-Кибальчиш вознаграждается посмертно полным и окончательным разгромом буржуинов.
* * *
При таких целях, таком энтузиазме и такой идеологии РСФСР-СССР неминуемо должен были ввязаться в военно-политическую авантюру под названием "мировая революция". Пролетарским гражданам мира, вылетевшим из гнезда Троцкого, не терпелось дать последний и решительный бой капиталу, чтобы спалить окончательно и всерьез историческую Россию и ее перевоплощение в образе Советского Союза. Во всяком случае, Коминтерн и был создан для того, чтобы вместо Латвий и Россий возник пролетарский новый мир трудовых армий, созидающих рай для избранных вождей мирового пролетариата.
Эта угроза государству, да что там, самому существованию народов России хорошо осознавалась религиозными деятелями в России и за рубежом, частью не поддавшейся демократии русской интеллигенции и небольшим количеством политиков, равно отвергнувшим коммунизм и всевлстие Учредительного собрания, ради которого якобы было создано Белое движение. Но действительная, сознательная и последовательная работа по искоренению троцкистской чумы и вместе с нею кремлевских мечтателей о мировом пожаре велась именно в Кремле и именно одним из "учеников" Ленина. Речь, естественно, идет об И.В. Сталине, изнутри знавшем подлинные намерения "ленинской гвардии" и давно понявшем, что только карательные меры могут ввести страну в нормальное состояние, нейтрализовать революционных фанатиков и дать народу возможность думать о себе, а не о неграх или гренадских батраках. Вся история борьбы И.В. Сталина с различными оппозициями свидетельсвтует о его политической гениальности, умении бить врага руками других врагов до тех пор, пока они сами не сожрут друг друга, чтобы на завершающем этапе при полной энтузиастической поддержке народа можно было образцово-показательно осудить и расстрелять интернационально-космополитическую банду. Что он успешно осуществил, став, как я уже неоднократно писал, бичом Божьим, очистившим Россию (СССР) от антинациональной и антигосударственной скверны. К сожалению, не в полном объеме и не окончательно и бесповоротно.
Эта политическая борьба важна для нас потому, что позволила литературе и, шире, культуре 30-х годов вернуться к реалиям национально-государственой жизни и покончить с уголовно наказуемым баловством под названием "революционная всемирность". Политическое руководство резко повернуло молодежь к изучению собственной истории и хотя "историческая школа Покровского" еще продолжала поганить все, что происходило в России на протяжении тысячелетия, в школьных и вузовских учебниках уже обнаруживались страницы, воспитывающие патриотизм и национальную гордость. В этом направлении следует рассматривать и широкую дискуссию, проведеную в печати после опубликования сценария будущего фильма "Александр Невский". Все попытки "покровцев" опорочить святого благоверного князя Александра Невского оказались смехотворными и ничтожными по последствиям, а призывы к классовому подходу в изображении средневековья привели лишь к тому, что в фильме народное ополчение было показано таким, каким оно и было всегда на Руси — жертвенным, несгибаемым, осмысленно борющимся за свободу, честь и независимость Родины.
Тридцатые годы ХХ века несомненно стали поворотными для судьбы страны и народа. Заканчивалась эпоха революционно-космополитического романтизма без берегов, и началось время государственного, имперского строительства. Национальная государственность возвращалась к традиции, и это происходило в условиях еще существовавшей и достаточно мощной психологии мировых пожарников. Пожарников И.С. Сталин уничтожил или привел в разумление, а вот их художественное наследие вождь совершенно справедливо ввел в идейно-политический потенциал имперского строительства. Действительно, готовые умирать за власть Советов теперь свою жертвенность отдавали Советскому Союзу; слова "чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим", прямо указывали на священность земли советского государства; в сказке о Мальчише-Кибальчише акцент делается не на разгроме буржуинов, а на героизме защитников Родины. И потрясающий образ Павки Корчагина отныне становится примером яростной честности и несгибаемой стойкости патриота Советского Союза.
Но еще более важным было гениально-народное объяснение гражданской войны, данное в "Тихом Доне" М.А. Шолохова. В отличие от панегириков национально-классовому уничтожению, равно звучавшим в стане "белых" и "красных", преодолевая пессимизм "Чевенгура" и невнятицу "Белой гвардии", "Дней Турбиных" и "Бега" М.Булгакова, великий русский писатель показал трагедию нации в условиях политико-идеологического противоборства классов и партий, противоборства, уничтожающего цвет нации, государственные устои, традицию и духовность. Здесь не место рассуждать о всей полноте нашего национального эпоса и поэтому обращу внимание лишь на одно обстоятельство. "Тихий Дон" писался (и политически поддерживался И.В. Сталиным) с конца 20-х по конец 30-х годов — в тот самый период, когда полным ходом шло созидание империи советского типа, и шолоховский эпос стал аргументом в борьбе против революционного нигилизма, системой доказательств праведности национальной целостности в едином имперском государстве. Повторю — глубинное народное сознание приняло имперское строительство, восприняло советское государство как форму национального бытия, следовательно, не по указке парти или НКВД, а по собственному разумению приняло с удовлетворением радикальное искоренение и "ленинской гвардии", и троцкистских "революционных мечтателей". И поэтому тоже "Тихий Дон" и его гениальный автор до сих пор ненавистен всем революционерам, включая и устроителей радикального реформирования России вплоть до ее окончательного уничтожения. "Тихий Дон" по-народному глубоко антиреволюционен и столь же по-народному отказывает "контрреволюции" в праве представлять всю национальную целостность. В самом глубоком политическом смысле "Тихий Дон" — эпос о народе без государства, взыскующем государства.
Окончание в следующем номере