Author: Анна Кардашова
Title: Я СЛЫШУ МОСКВИНА (Николаю Яковлевичу Москвину исполнилось в июле 100 лет)
No: 15(45)
Date: 19-09-2000

     
     Открываешь книгу Москвина — и слышишь голос человека. Не глазами воспринимаешь строчки и за ними смысл, а внутренним слухом — голос. Интонации почти всегда разговорные, присущие именно этому человеку — Николаю Яковлевичу Москвину.
     А вот и он сам. Его крупная фигура свободно расположилась на диване в гостиничном номере, вокруг него — студенты. Это выездной семинар, такие в моде и сейчас. После целого дня запрограммированных занятий слушатели заходили к своему преподавателю просто так, поговорить.
     Москвин записывал свои разговоры со студентами, и впоследствии появилась книжка, которая в первоначальном варианте так и называлась — "Вечера в гостинице" (в переиздании — "Над белым листом").
     Обсуждая различные "камни преткновения" в литературной работе, Москвин не поучает. Он просто показывает нелепость, искусственность, пошлость одного и гармоничность другого. Самая "назидательная" в этой книжке главка "Мечта" — о разговорах в коридоре нескольких студентов. Они только начинают, у каждого написано всего по два-три рассказа, но они взахлеб спорят о том, сколько строчек в листе, спорят о тиражах, гонорарах — сколько... сколько... Но раздается и такой голос, который говорит, что его мечта — увидеть в трамвае или в метро в чьих-то руках свою книгу, уже растрепанную, зачитанную... "Я не знаю, но, по-моему, большего, лучшего счастья и желать нельзя..."
     Бесспорно, это голос самого Москвина. Разговаривая, Николай Яковлевич поглядывает на всех своими узкими, светлыми, усмешливыми глазами. Он не насмехается над жизнью и людьми, как посторонний, он только усмехается, иногда горько — вот, мол, как мы с вами живем, даже смешно! Глаза у Москвина цепкие, схватчивые, ненасытные. Он ясно, ярко видит и то, что далеко, и то, что рядом. Он собирает то, мимо чего проходят другие, собирает и упрятывает в глубину памяти, откуда достает по надобности впечатление, ощущение, картинку во всей первоначальной свежести.
     Протяженность жизни Москвина точно накладывается на протяженность нашего века, и смены эпох, перепады и переломы совпадают с вехами жизни писателя. Правда, путь его обрывается, не дойдя до наших дней, но то, что исповедовал Москвин, в чем убеждал, что ярко, интересно показывал, важно для нас и теперь.
     ...Счастливая пора кончилась для Москвина слишком рано — его мать умерла, когда ему было десять лет. И ему долгие годы не хватало этого прочного семейного уклада, он искал его, и эти поиски отразились во многих его вещах. Недаром женщина — жена, невеста, мать — в его книгах всегда была воспоминательным портретом его ушедшей матери.
     Вряд ли часто в их семье произносились слова "порядочность", "справедливость", "доброта"... понятия эти входили в сам воздух, которым дышал Москвин.
     Мальчиком он был застенчив до болезненности. Чтобы подойти к чужому человеку и что-нибудь спросить у него, он должен был мучительно преодолевать некий барьер. И вот однажды мальчик увидел, что "застряла на голых, без снега, булыжниках лошадь. Возчик бил лошадь, а публика шла мимо и не останавливалась. Я вдруг подошел и сказал: "Не бей лошадь!" Я думал, возчик сейчас будет меня ругать, а он и на самом деле перестал бить лошадь, и она... вдруг сама натужилась и свезла воз с булыжника на снег".
     И всю жизнь Москвин, преодолевая себя, подходил и говорил, и делал то, что считал справедливым. Он никогда не был "прохожим", он чувствовал себя "хозяином". И это чувство хозяина, стремление к тому, чтобы в доме-стране был порядок, в людях — справедливость, доброта, были главными для писателя Москвина. Он не мог спокойно видеть бесхозяйственность, разгильдяйство. Вмешивался.
     Трудный перелом в жизни Москвина — переход от детства к юности — совпал с переломом века, наступлением новой эпохи — семнадцатым годом. Об этом — пронзительно яркая, правдивая повесть "Конец старой школы". Так верно, пожалуй, еще никто не написал о переломе мальчишеских душ. Вчерашние мальчики с ломкими голосами, первым пушком на губе ошеломлены неведомым раньше даром свободы самим распоряжаться в жизни. Куда? С кем? Кто свой? Кто предатель? Где справедливость?.. Ритм повести — короткое дыхание, оборванные фразы; в таком ритме жила юность того времени.
     Страна воевала. Согласно биографической справке, Н.Я. Москвин с 1919 по 1925 годы — в Красной Армии. Окончив военно-инженерные курсы комсостава, Москвин поступил в Высшую школу военной маскировки и вступил в лагерь хитрости и обмана, по словам персонажа одной из его первых книг "Маска". Перед ним открылась гигантская "Маска", изменяющая облик земли, чтобы вражеский летчик не узнал его. Это был мир фальши, но военная маска несла с собой добрый, защитный обман.
     Москвин учился создавать этот призрачный, обманный мир, рукотворный мираж, бескровное орудие защиты и в то же время учился в Литературном институте имени В.Брюсова. К этому времени у него уже были напечатаны очерки и заметки в журналах. И военная наука сочеталась для него с искусством. Она очень помогла будущему писателю: обострила и без того острое зрение, приучила видеть предметы и пространства под разными углами зрения. Слепящее солнце... черная тень... дымная мгла — все это меняет неподвижный и движущийся предмет, и принимаешь одно за другое, сбиваешься с толку.
     Но вот маневры окончены, маска снимается — звон топора, треск отдираемой фанеры: разрушаются фальшивые постройки, деревья... И какая же радость — оказаться на живой травке, среди настоящих домов и людей! И можно отдохнуть от обмана.
     Маскировка — это свежесть и неожиданность приема, и книга Москвина "Маска" насыщена такими приемами, они покалывают, как иголочки нарзана. Инженер-писатель — прекрасный сплав.
     Москвин учился создавать и разгадывать тайну, он был увлечен этим. Маскировщик должен быть слегка сыщиком. Отсюда, видимо, идет "детективное" направление некоторых его книг: "След человека", "Одинокий поиск", "Два долгих дня". Но в этих повестях основа — не преступление, а тайна и ее раскрытие. И самое главное в них — внутреннее состояние человека, его поведение в особых условиях тайны.
     Лучшая из этих вещей — повесть "Два долгих дня". Сюжет ее несложен, не в нем суть. Но игра все же есть, и фигуры в игре расставлены необычно: одна из них — уголовник, недавно из заключения — сидит, согнувшись, под полом дачи "внизу", вторая расхаживает по полу дачи "наверху". Это — благополучный, преуспевающий хозяин дачи. В результате "верх" и "низ" в нравственном плане меняются местами — уголовник оказывается лучше, человечнее верхнего жильца.
     Первые главы повести называются поочередно: "Внизу", "Наверху". Наверху — тайна, внизу — ее отгадчик. Уголовник Ужухов должен, не видя, понять жизнь наверху — слухом, обонянием, осязанием...
     Жизнь дачников "наверху" читатель видит как бы со стороны. Зато существование Ужухова под полом видит в упор. Видит каждый блик солнца на кирпичных столбах, следит за тем, как блики обходят подпол, как он заполняется тенями, ощущает протяженность долгих дней Ужухова, живет его чувствами: смены света, шагов и голосов, что-то новое, что стало понемногу проникать в темную голову Ужухова, — все это будто происходит с тобой. Удивительно умеет Москвин "влезть в шкуру" своего персонажа, удивительно его чувство языка. Как умудрился писатель воплотиться в полового (повесть "Чай")! Писатель будто сам поварился в этом трактирном котле, в пару, в дыму, в съестном чаду, побегал в белых штанах, в белой рубахе, с тяжелым подносом на руке. Будто он сам, как половые: "...с закрытыми глазами из кухни в зал прибегут: все ступеньки считаны... все двери обтолканы.. А по залу мчатся среди столиков! Тут поуже проход, там пошире..."
     Артисты, виртуозы. Все у Москвина подлинное — вор так вор, половой так половой, и ни в одном слове не сфальшивил автор, выдержал трактирный колорит без перебора, пережима. А каково сочетание темпов — у половых профессионально-гоночного, у пьющих-жующих — вальяжно-медлительного!
     Острый, усмешливый глаз Москвина из множества жизненных мелочей особенно прицельно выхватывает всяческие несообразности и предъявляет их читателю — вот, мол, посмотрите на себя, как вы нелепы, как смешны. Москвин ничего не выдумывал — смешнее, чем в жизни, не выдумаешь.
     Москвин и начинал свой писательский путь как сатирик и наряду с известными мастерами печатался в сборниках. Но после постановления о журналах "Звезда" и "Ленинград" сатирические рассказы Москвина копились у него на столе. Во времена хрущевской "оттепели" маска лжи, фальши, обмана была несколько сдвинута, казалось, что можно и дальше дырявить ее, смелее действуя орудием сатиры. В рассказах Москвина — прямое наступление на неправду, головотяпство, несправедливость.
     Но вот на чуть пробившуюся травку вновь стала надвигаться "маска", и рассказы Москвина уже назывались очернительскими. Москвин маски не носил и отворачивал лицо, когда ему предлагали ее надеть: напишите то-то и то-то, о том-то и о том-то... Возможно, это дало бы добавочные издания, тиражи. Москвин неизменно отказывался от выгодных предложений. Он не входил ни в одну "обойму", он не был "на виду", но отзывы о нем (немногочисленные) всегда были искренние, не организованные. Паустовский, в частности, очень высоко отозвался о повестях Москвина "Лето летающих" и "Два долгих дня".
     За 45 лет творческой жизни Н.Я. Москвина было опубликовано 33 сборника и отдельные издания, кроме того, множество очерков и рассказов, не вошедших в сборники, большое количество статей по вопросам литературы.
     Может быть, голос писателя Москвина звучал в те глухие времена и не в полную силу, писатель вынужден был его сдерживать, но всегда он оставался самим собой — среди людей в масках оставался естественным человеком. Обостренное, горячее чувство справедливости, заложенное в детстве, руководило им всю жизнь и не давало менять лицо.