Title: Василий ШУКШИН
No: 15(45)
Date: 19-09-2000

     
     С первой встречи Шукшин удивил меня своей одухотворенностью, какой-то летучестью. Он вышел из затемненного павильона на свет, находясь еще в творчески приподнятом состоянии, но бледность мужественного лица все же больше говорила об усталости. Мне сразу захотелось увидеть тот образ, который он стремился воплотить в кино...
     Дело в том, что заветной мечтой Шукшина было сыграть помимо Степана Разина — Достоевского. Для меня это было неожиданностью, хотя мне об этом сказали режиссер Н.Галина и поэт Шкляревский, — он-то и посоветовал нарисовать Шукшина. В.М. Шукшину так меня и представили: "Это тот художник, который работал над Достоевским".
     Этот действительно реальный факт для Шукшина был важен, потому-то он и согласился позировать. Договорились: начну рисовать на съемках, а продолжим у меня в мастерской.
     В следующий раз я приехал один, пришлось блуждать в мосфильмовских "лабиринтах", прежде чем нашел Шукшина; в то время он работал над фильмом "Печки-лавочки". Кажется, это был 1972 год.
     Было жарко, свет бил в глаза, то шумно, то вдруг тишина — "Идут съемки". Первые наброски делал как-то механически, трудно было отделить Шукшина-человека от режиссера, от актера. Играл он без грима — вот и разберись, где его герой, где он, а может, это его самовыражение, и все здесь едино.
     Когда наступали интервалы в съемках, он садился на стул там, где играл, и из энергичного мужчины превращался в разбитого страдальца. Сцена, где он играл со своей женой, как-то у них не получалась, и по ходу действия он бросал реплики, что всех смешило.
     Мне-то было не до смеха: работа не шла. Перешел в другую комнату, которая соединялась со съемочной площадкой. Здесь пол разделан под паркет, можно дышать. Делая очередной набросок, вдруг заметил рядом с собой, на блестящем паркете, черное пятно, которое увеличивалось все больше и больше, пока не сообразил: да это моя тушь льется из пузырька! Увлекшись рисунком, незаметно нагибался, нагибался — и вот беда. Шукшин подошел, мельком взглянул то ли на рисунок, то ли на мои перемазанные руки и озабоченно спросил:
     — Не совсем удобно?..
     — Ничего, все в норме, пытался я бодриться.
     ...Однажды я приехал под самый обед, съемки закончились, актеры разошлись. Мы с Василием Макаровичем остались на некоторое время одни и перешли в другую затемненную комнату, где должны были проводиться последующие съемки.
     Он сел со вздохом, тяжело, сразу побледнел, взгляд воспаленный. Разговаривали мало, мне показалось, что ему не до разговора — устал, а ему, возможно, думалось, что не стоит мешать разговорами мне, — и он молчал. Молчаливый диалог был взаимопроникающим, творческим. Иногда он что-то записывал и становился более суров, сосредоточен: видно, его собственная проза брала верх, и после коротких пауз уходил вновь в творчество. Это положение и его состояние меня устраивали, и хотелось начать на холсте или на большом листе бумаги, в мастерской или еще где-нибудь, только не в этой съемочной толчее. Но ко мне приехать у него все как-то не получалось.
     Вся надежда была на Галю, она говорила: "Ничего, Леша, я приглашу Василия Макаровича к себе домой — это единственное место, где он имеет возможность работать, писать... И вы начнете с него портрет.
     А пока — только наброски, наброски, и все они с поворотом головы в одну и ту же сторону, но беспокоить, тревожить его мне не хотелось.
     Он же все больше и больше уходил в "Достоевского" — бледный, осунувшийся, глаза горят... Лицо, фигура — все в полумраке. Пластика его лица (особенно глаза) настолько соответствовала облику Достоевского, что даже без полного внешнего сходства он убеждал, что по плечу ему эта грандиозная задача, даже больше: что это — его мечта.
     Возможно, я много рассуждаю о Достоевском, но я постоянно думаю о нем, когда вспоминаю Василия Макаровича Шукшина. Не знаю, навязал ли он мне это состояние, но мне было не по себе, да и сердце забарахлило, появилась какая-то растерянность, разбитость, и я покинул поле боя, выскочил в коридор, отдышался, просмотрел наброски, попытался себя организовать.
     Вот в сторону съемочной площадки прошел со своей обаятельно-застенчивой улыбкой Любшин: съемки начались. Я же чувствовал, что выдохся. Да, актеру надо иметь помимо таланта крепкое здоровье, крепкое сердце, чтобы выдерживать такие нагрузки, думал я, стремясь на свежий воздух.
     Несколько раз еще встречались на Мосфильме. В его кабинете было шумно, народу много, суеты даже больше, чем на съемках. И здесь, на стене, снова Достоевский — гравюра на дереве Фаворского.
     Рисовать здесь не пришлось, договорились ехать ко мне, но снова его "перехватили" и потащили на какой-то просмотр или обсуждение.
     Он чертыхнулся сквозь зубы: "Без телефона — беда: думаешь одно, приедешь — все наоборот", — сказал он, словно извиняясь. "Но ничего, найдем время, успеем", — говорил он уже на ходу...
     Так и большинство рисунков с него было сделано на ходу.
     Темп жизни не щадит, а творчество не терпит поблажек. Оно не считается с возможностями, оно требует правды любой ценой, даже ценой жизни.