Title: Олег ВОЛКОВ
No: 15(45)
Date: 19-09-2000

     
     Его судьба, его жизнь, в которой более тридцати тюрем, ссылок, обрисовались секретарем Русского клуба охраны памятников старины Т.А. Князевой, в котором состоял и выступал Олег Васильевич, — прямо-таки легендарными. Она с особой женской теплотой выделяла его облик настоящего рыцаря-мужчины из кавалькады репрессированных, знаменито-модных особ времен культа.
     Это и подтвердилось при первой же встрече с Олегом Васильевичем у меня, в так называемой мастерской-запаснике, темно-душном подвале Горкома графиков по ул. Остужева. Вид его был внушителен, но и как-то прост, вроде б строгого учителя, а облик и впрямь — океан, устало-добрый, полный раздумий необъятных.
     Его не смутила свалка картин разных художников. Моих же работ — большой портрет Твардовского, висевший на стене, начатый еще при жизни поэта, что-то еще... и десятка два портретов литераторов, которые готовились к выставке, но что-то застопорилось... На что Олег Васильевич участливо сказал: "Обязательно узнаю, что за причина".
     И сразу: "Это Федоров, Исаковский… о, и даже — Бахтин, Светлов, Гамзатов..." И средь натурных портретов вдруг, неожиданно, эскиз картины "Пушкин в гробу", о котором и Шкловский, и В.Г. Лидин, и другие литераторы твердили: "Пушкина надо изображать только живым". Но Олег Васильевич глядел на эскиз-картину, не обмолвив ни слова, вроде б в молчании выразил свое согласие с автором. Он поднял голову и развернулся ко мне. Я враз понял: рисовать его надо во весь лист.
     Рисуя, заметил: он нет-нет да обернет, подымет голову — взгляд на большой портрет Твардовского, висевший сбоку от него, застывая на миг в своем тяжком былом-прошлом. И вдруг меня неожиданно резанула мысль горяча: "А вот еще одна живая драма Олега Волкова. Эти две судьбы высокого слова, духа, одна другой по-своему подстать, достойны перед Отечеством.
     Да, но перед каким? Как — перед каким? Разумеется, перед своим, с Руси изначальной и до наших дней выстраданным...
     Так что ты уж лучше, мужик-безбожник, рисуй, рисуй дворянина-господина без дворца-имения, обессмерть его душу мудрую и учись у нее несгибаемости настоящего мужчины". И я упорно рисовал его и еще упорнее рассуждал о нем, не решаясь на разговор, ждал, когда он сам заговорит. Но вот Олег Васильевич встал, пригнулся, и на обратной стороне картины прочитал по слогам вслух перечеркнутый текст: "Русь языческая" — художник Базлаков — 1974 г." И перевернул работу, где была изображена сцена убийства Волхва князем Глебом.
     — А почему "Конец язычеству на Руси" перечеркнуто? — проговорил он в раздумье.
     — Да, — подумал я, — учитель строг, вопрос врасплох.
     И я отважился — что, мол, издавна гласит истина-правда в народе, в летописи Руси Древней, что: "Вечная песнь — колыбельная" и потому буквально вчера и была мной названа картина "Русь языческая", т. е. колыбель вечная.
     Я смолк, поняв — сгорячил, что-то лишнее сбрехал, может, ему не по нутру, и даже виновато обмолвил:
     — Что не так, извините.
     — Ну что вы, все правильно, каждому свою правду-истину нести предписано судьбой, — проговорил Олег Васильевич. — Главное, не сорваться в горячке по пути к цели. Разумеется, здесь вам с картиной не развернуться, портрет с меня и то с трудом ухитряетесь делать.
     И я делал, пока не нагрянули авангардисты со своими шедеврами, завалили последние метры, ступить негде, все смешалось, сам еле уцелел.
     Тогда-то Олег Васильевич и пригласил меня к себе домой в Солнцево, не доезжая до Переделкино. Дом — громада-стадион, круглый, запутаешься. Олег Василеьвич меня встретил в подъезде-вестибюле с красивой изящной борзой. Да и сам он предстал — прекрасен, строен, что я даже дрогнул. Предо мной — живой дворянин-господин. Ладно, эмоции в сторону...
     Разместились в большой светлой комнате-зале. Но перед работой он показал мне большой портрет, маслом написанный с него известным художником, фамилию забыл. Портрет хорош, крепок, понравился, меня даже раззадорило, задергало самолюбие бесово.
     Олег Васильевич на некоторое время оставил меня один на один с портретом, а сам стал читать мой мемуарный рассказ о Твардовском... и, наверное, он уже дочитывал. А я все "балдел" перед портретом Волкова, пытаясь противопоставить свой портрет Твардовского: по формату оба в натуру — монументальны, как и сами писатели. Но я хотел столкнуть портреты мысленно, на изобразительность, на емкость, глубину образов, что мой, мол, портрет не хуже, но даже...
     Олег Васильевич, видимо, понял мою сумятицу, расстроенность и участливо заговорил:
     — Ну а как ваш портрет Твардовского? Движется? Поэт-махина, тяжела драма его, ничего, судя по вашим наброскам с него и по рассказу — осилите.
     И как-то сразу полегчало от его слов, и я готов был дерзнуть, осилить и его судьбу, драму-махину. Рисовал в настрое, хоть фломастер, как обычно, подвел, но тушь с пером — в про запасе, и работа пошла. За позой дело не стало, он как-то сразу свободно разместился в большом, старинном кресле, облокотясь слегка на кисть левой руки, в пижаме-жакете, при галстуке. Взгляд на меня, а т.к. лист бумаги лежал почти горизонтально, то Олег Васильевич буквально наблюдал своими глазами, как рисовался его портрет.
     Меня в начале это чуть сковывало, но чуя, что рисунок получается, и неплохо... сорокаминутное скрипение черным пером по белой бумаге, то тихо, то в скорость, за разговором нескорым и закончилось на пользу дела. Короче — натура плюс художник равняется портрет... и, кажется, удачен?
     Ох, уж это "кажется"?
     В небольшом перерыве его супруга, Маргарита Сергеевна, угостила нас чаем с тортом, упомянув какой-то день религиозный то ль народный... Одновременно оглядывали и мой рисунок. Почему-то я выражал свое неудовольствие, мол, едва ль я смог в небольшом формате выразить большую человеческую драму... Не то, что в большом живописном портрете, написанном с вас художником...
     — Ну-ну, — живо сказала Маргарита Сергеевна, — и вы сполна выразили суть Олега Васильевича. Он у меня еще, как лось могучий, сохатый, полон сил, энергии. И это вы схватили за один, первый присест.
     Но ни второго, ни третьего присеста не произошло... А время брело, брело и вдруг взбесилось! СССР — вдребезги! Россия — пополам. И вновь кто кого, кто кого.
     Расстреляли Дом Советов.
     Расстреляли из пушек советских. И ожили дворянские гнезда, воссияли на телерадио отпрыски-звезды, сытые, речистые, царские, барские, купеческие, дворянские...
     И среди них — один настоящий дворянин-господин Олег Васильевич Волков в раздумье-разумье, одержим думами тревожно-тяжелыми, глядит на нас, остальных, обездоленных, ограбленных, озлобленных... Глядит и на меня, точь-в-точь как на моем рисунке, когда-то сделанном мной за один присест у него дома еще при социализме. Да, теперь нам, святым и грешным, красным и белым, продлевать-продолжать вместе Россию со всеми ее "измами", капризмами.
     И враз захотелось позвонить ему — человеку, тем более он переехал на Безбожный переулок неподалеку от моей мастерской. Пока набирал номер... и вдруг меня одолел страх, а что если господин Волков не пожелает... Но с первых же его слов, сразу: "Как ваши дела?" — и с плеч... гора, а ведь около десяти лет прошло. И я поехал, поехал, разъехался, похваляясь, что "Твардовский", "Русь языческая" и "Пушкин" дописаны, и к столетию Корина статью написал...
     — Где напечатано? — спросил он.
     Я бухнул:
     — В газете "Завтра".
     — Хорошо, интересно?
     Но я не понял, что "хорошо", что "интересно"? И перевел разговор:
     — Олег Васильевич, хорошо бы с вас новый заход-портрет сделать, у меня в мастерской, заодно бы глянули на мои мытарства-искания.
     — Вот поправлюсь, непременно приеду.
     Но здоровье его не позволяло. И он пригласил меня к себе домой. Ну, думаю, теперь-то я на большом листе размахнусь, не торопясь, в два-три присеста, как когда-то Бахтина, благо домашний режим их осадил, приковал к креслу. Ох уж эта творческая корысть...
     И два больших листа бумаги, один — чистый, для портрета Волкова, другой — с изображением Бахтина, которым интересовался Олег Васильевич, под мышку и...
     Приехал, толчея, суета, нагрянуло французское телевидение.. а потом и врачи.
     И вновь звоню, Маргарита Сергеевна расстроено сказала:
     — Олег Васильевич прогуливался с собакой, провалился в яму. И вот беда, сломал ногу!
      — А он в больнице?
     — Нет, сама выхаживала, дома.
     Я было спросил фото с портрета Олега Васильевича — когда-то дал ей — что нужно срочно для выставки, ибо у меня все расхватали.
     — И я тоже кому-то отдала, там и осело, — ответила Маргарита Сергеевна.
     И как-то сразу, неожиданно, сорвалось у нее:
     — А у Олега Васильевича опухают руки, книгу держать не может. Но он нас всех бодрит словом добрым. Такие обиды кругом сносишь, а он скажет два-три слова, и мы снова с дочкой живы-здоровы в этой тяжелой жизни.
     Меня это потрясло!
     Ее печаль, горечь слов враз сдушили душу, и без того отчаявшуюся от всего творящегося кругом... А я все о каком-то портрете, о какой-то, никому не нужной выставке, когда, когда... беда, беда... колокола, колокола... за упокой, за упокой... его души, его души.
     И пронзительная мольба — исповедь его души: "Боже, не дай мне пережить еще одну революцию!" — еще звучит, еще звучит, еще звучит...