Title: “ОБЕЩАЮ ЛЮБИТЬ И ПРОЩАТЬ...” (К 65-летию Владимира Кострова)/
No: 15(45)
Date: 19-09-2000
Благословенный опыт русской литературы давно и внятно подсказывает нам в наших высокоумных поисках эстетической истины замечательно простой критерий того, что же такое на самом деле есть Поэт в родном Отечестве. И критерий этот, к вящему злоторжествованию литературных кутюрье, лежит вне плоскости аристотелевой "Поэтики" и "Поэтического искусства" Буало, вне тоталитарных модернистских манифестов (своего рода эстетических "майн кампфов") и "черных квадратов" Маринетти и Малевичей. В нашем Отечестве истинные поэты по своей сути и по небесному призванию — ангелы-хранители России. Да, в чем-то очень грешные, да, порою путаные, сбивающиеся с пути, со сбитыми в земной брани в кровь белыми крыльями, но, настаиваю на своем, именно и исключительно — ангелы-хранители России. Не люциферы. Не соблазнители, не разрушители, не растлители. Оглянемся мысленно хотя бы на светлые имена и горькие судьбы Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Блока, Ходасевича, Георгия Иванова, Есенина, Рубцова... Можно не сомневаться, что столь же трагической была и затерявшаяся в седых преданиях судьба первого русского поэта, автора "Слова о полку Игореве". В ином случае пишущие — либо не поэты, либо — нерусские поэты. И нет тут никакой гордыни или, избави Бог, чванливого чувства особой избранности. Такова историческая и художественная реальность национальной культуры нашей. Вот и сейчас, при последних часах и минутах уходящего ХХ века, как сто, как двести и триста лет назад, все так же незамутненно чисто и нерастраченно пронзительно звучит русское слово:
Незримы и невыразимы,
Лишенные телесных пут,
Рождественские серафимы
Теперь Свиридову поют...
...И как пророк в сухой пустыне,
С надеждой глядя в небеса,
Почти оглохшая Россия
Внимает эти голоса.
Молись и верь, Земля родная,
Проглянет солнце из-за туч...
А, может быть, и двери рая
Скрипичный отворяет ключ.
Эти классически стройные стихи Владимира Кострова, посвященные памяти великого нашего современника, композитора Георгия Свиридова, свидетельствуют о цельности и вневременной полноте духовного космоса русской поэзии. В этом глубочайший смысл того, что называется ТРАДИЦИЕЙ, которая, как мы видим, есть не что иное, как ответственное и осознанное участие в полноте государственной, интеллектуальной, нравственной жизни своего народа, в его совествовании перед небом и землей. И не случайно именно Владимир Костров, никогда не скрывавший личной укорененности в традиции, обозначил еще в середине 80-х годов блестящую формулу поэзии, по которой в стихах "содержательную составляющую формирует гуманистическая этика, а интонационная и фонетическая гармония предстает как этика формы". Сейчас, вне контекста идеологизированной эпохи, в данной формуле "гуманистическую" этику справедливей было бы заменить на более соответствующую национальной культуре христианскую этику.
Пушкин назвал когда-то Ломоносова: "веселье россиян, полуночное диво". О Кострове тоже можно было сказать: "веселье россиян". В его стихах было много света, русского костромского снега, запаха ветлужских лесов и лугов, множество людей — простых крестьян, мужиков и баб, много разноликой и шумной родни. Его вообще можно было бы назвать певцом родственности, рода, семьи как могучей разветвленной корневой крепи, удерживающей в своей плотской и мистической силе прошлое, настоящее и будущее России. Разве что еще Борис Корнилов да Павел Васильев (а в прозе Шмелев и Шолохов) могли так по-кустодиевски ярко (но без прикрас!) живописать многочисленных родичей и сородичей, как это мы находим у Кострова:
...Под толстым слоем сметаны
в тарелках сопят грибы.
От розовой самогонки
пот прошибает лбы.
И смотрят мутные глазки
ласково на меня.
Хмельная и неуклюжая
все это моя родня!..
Этим известным строкам — тридцать лет. В поздних стихах Костров уже не так добродушен в своем взгляде на тот же, скажем, так, "родовой ландшафт". Поздний опыт его зрелого творчества слишком чувствительно отдает горькой полынью разочарований и пережитых душевных крушений, однако предчувствие этих разочарований, почти пророческое окликание будущей драмы России, случившейся в конце 80-х годов, звучало тревожным предупреждением уже в ранних стихах поэта:
...Кровный сын
Отчизны этой милой,
я хочу,
чтобы она цвела,
лишь бы сытость нас не разделила,
обеспеченность не развела.
Да минуют беды и печали
каждый колосок родной земли,
лишь бы в счастье мы не растеряли
то, что в горьком горе обрели...
И еще одно из многих не менее удивительных прозрений в знаменитых, ставших крылатыми стихах "молодого" Кострова:
...И все наоборот,
что мы навытворяли, —
дворяне шли в народ,
а мы назад — в дворяне...
Изначально свойство костровской поэзии (кстати, весьма редкое!), было таково, что читать и перечитывать его стихи — радостно. Даже там, где он говорит о самом болевом, о самом сокровенном. В нем находишь для себя какое-то древнее чувство узнавания и родства, словно это неведомый брат твой находит тебя из славянских глубин прошедших и грядущих поколений (Виктор Боков удачно назвал эту черту творчества Кострова "дальней памятью истории"), а голос его на удивление молод и звонок, отчего радостно чувствуешь и молодость России, и свою собственную причастность к этой молодости.
Владимир Костров в совершенстве владеет искусством полемики, он умеет участвовать (по Некрасову) и в столичной "словесной войне", и слышать "вековую тишину" "во глубине России". Но если в молодости поэт все же больше тяготел к социальной публицистичности, "органичной для человека, живущего интересами народа", как писал о Кострове внимательно следивший за его творчеством, близкий ему по общественному темпераменту и поэтике Ярослав Смеляков, то в последнее десятилетие стихи Владимира Кострова, словно ветер Екклесиаста, стали возвращаться на круги своя, к началу страшного ХХ столетия, к блоковскому и есенинскому ощущению трагизма мира, когда заваривались и закручивались вихри всех грядущих катастроф и катаклизмов ХХ века. Никогда прежде блоковская тема не возвращалась в нашу поэзию (а значит, и в нашу жизнь!) с такой эпической актуальностью:
Защити, Приснодева Мария!
Укажи мне дорогу, звезда!
Я распятое имя "Россия"
Не любил еще так никогда...
...На дорогах сплошные заторы,
Скарабей, воробей, муравей.
Словно Шейлок, пришли кредиторы
За трепещущей плотью твоей...
Кто мы? откуда мы родом? не сбились ли мы с пути? есть ли у нас будущее? — вот сегодня самые болевые вопросы для России, на которые ищет ответы поэзия Владимира Кострова. И нет никаких скидок на усталость, на отчаяние, на неверие, на чью-то глухоту к нашему слову в этих ответах. Поэту ответ приходится держать перед вечностью, перед Богом, перед Россией, перед своей совестью:
Я так скажу и на краю могилы:
"О, возродись в душе, благая весть.
Бессилья нет.
Есть лишь смятенье силы.
Бесчестья нет. Есть попранная честь...
...Что выгорело, все засеем снова.
Есть поле, и работа, и судьба.
И протрубить покуда не готова
Архангела последняя труба.
На любых весах — эстетических, этических, исторических, просто человеческих — такая поэзия в любом времени имеет ценность подлинности, истинности, необходимости для отечественного литературного пространства, для национального самосознания и осуществления себя в этом мире. Эта подлинность поэзии Владимира Кострова подтверждена даже чувством отчаяния, из которого он, как до него другие русские поэты, находит узкий путь к свету, единственный путь к спасению России:
Полон взгляд тихой боли и страха,
Что тебе я могу обещать?
На пространстве всеобщего краха
Обещаю любить и прощать...
Воистину, Россия не одинока. С нею русская поэзия, ее ангел-хранитель.