|
Я стою, как дерево в лесу, Сединой купаясь в синеве, И славянской вязью времена На моей записаны листве. Ничего я лучше не нашел, Никуда я больше не уйду, И когда наступит судный срок, На родную землю упаду. Уступлю пространство молодым — Пусть они увидят божий свет, И прочтут по кольцам годовым Дни моих падений и побед. Да стоят по родине Кремли, Утишая яростную новь — Белые, как русские тела, Красные, как пролитая кровь. Мы, признаться вам, обходим дорогие магазины, За бессонною рулеткой не вертимся кувырком, Где путанам раздевают золотые апельсины И кровавые гранаты посыпают сахарком. Никогда не приглашают нас в тусовочные залы — Чтобы обществу представить высший шик и светский стиль. Не горят на наших пальцах упоительные лалы, Не блестит на наших платьях Бриллиантовая пыль. Топтуны под вашим домом, Словно куры на насестах, Чемпионы и призеры: Черт не выдаст, Бог простит, Но зато контрольный выстрел В ваших слышится подъездах И под вашим "мерседесом" Улыбается пластид. Сколько можем, подаем мы У метро поющим нищим И на стадионах свищем, Острый требуя момент. Никогда нас не допустят На престижное кладбище И над нами не поставят Бегемотский монумент. И звучит у нас Свиридов Чистым-чистым русским звуком, И бюджетная прореха Нам почти что не видна. Хороша картошка с салом, И вкусна селедка с луком. И оплеванная вами дорогая сторона. УСПЕНСКИЙ СОБОР В КРЕМЛЕ Целы рати клопов в кроватях. А дороги-то: сырь да бор. Аристотель Фиораванти Едет строить в Москве собор. И везет он в дальные дали Древний образ и свежий план, То, чего воплотить не дали Ни Венеция, ни Милан. Он бока отбивает справно, В колеях костями скрипя, Чтобы выразить православно Князя, Господа и себя. Он забрался в такие дали Не расхваставшимся петухом. Два собора доселе пали Небреженьем или грехом. Пусть мозоли рабов гноятся, Кожа лопается на горбах. Он поставит собор славянства, Государства каменный знак. Потому что не раскололись, А в делах глубоко сошлись Честь строителя из Болоньи И великого князя мысль. Итальянец пришел за славой, Но, проникшись, сказал: "Берусь!". Князь же мыслит Верой, Державой Под названьем Великая Русь. Я горжусь таким иностранством, Если к небу ты вознеси Светом, звонкостью и пространством Небывалый храм на Руси. Перед всяким скульптурным хламом Всепрознанием не казнясь, Я горжусь этим дивным храмом И тобою, великий князь. Я высокое слышу пенье В дни торжеств и кровавых битв К Богородице в день Успенья Поднимающихся молитв. По землянкам и по баракам Поднималась моя земля, Завершаясь духовным знаком, Вырастающим из Кремля. Постучу по твоим воротам, Угли в памяти вороша, И отвечу на оклик "кто там?": — "Неприкаянная душа... " ...Я отсюда ушел рисковый, Напевая и налегке С легкой веточкой вересковой И в распахнутом пиджачке. В круговерти знакомств и красок, И других и себя губя, В городах и на автотрассах Я сумел позабыть тебя. Я на южных песках валялся. Жизнь пьяна была и полна. И нечасто мне вспоминался Домик низенький в три окна. Но однажды вдруг потянуло К милой сумрачной стороне, Словно солнышко затянуло Занавеской в твоем окне. Потянуло к настольной лампе, К дивным коврикам на полу. Разреши на тесовой лавке Посидеть у тебя в углу. И не надо шуршать в подвале, Торопиться стол накрывать. Разреши мне на сеновале У тебя переночевать. Поутру со мной побеседуй, Проводи меня, не спеша. А потом поплачь и посетуй: "Неприкаянная душа!". Душа болит и трудится, И хочет быть счастливой. Горит прощальною свечой Осина на берегу. Давно ль пролетела утица Над золотым заливом? Давно ли огневка рыжая Купалася в снегу? Куда убежала улица С вишневыми садами? Время, словно мороженица, Смешало холод и зной. Куда убежала девочка С зелеными глазами? Откуда темное озеро Плещется передо мной? Не снятся мне революции, Перестройки и застои, Великие решения и вещи издалека. Мне снится самое-самое, Самое простое — Голову мне гладящая Мамина рука. Сказать тебе: любимая, прости — Покажется и выспренно и ложно. Но не сказать такое невозможно. Я говорю: любимая, прости. Еще трудней сказать тебе: прощай! Живи одна в заботе и тревоге. Я — тот ямщик, замерзший по дороге. И ты мне ничего не обещай. Нет! Обещай! Хоть миг минуты той, Что постоишь у паперти московской, Пред вещею иконою рублевской, Где Бог Отец и Сын, и Дух Святой. И отблеском прощального луча Чуть ярче вспыхнет крайняя свеча. За порогом давно светает И по дому полно хлопот. За порогом собака лает — Значит кто-то ко мне идет. Может, хочет спросить: "Недужен? Ты один и в пустом дому?" Может сам я по делу нужен Посетителю моему? Может с чем-то идет бумажным, Помолчать идет. Покурить. Может, хочет о самом важном Он со мною поговорить. Ты приехала? Это вряд ли. Через двери не увидать. О, как горько и неприятно Каждый миг безнадежно ждать. Я не знаю вернее знака, Чем шуршанье юбки твоей. И не лаяла бы собака, А заплакала у дверей. Нас судьбой дорожить не учили. Нас учили бороться с судьбой. И, желая добра, разлучили, Навсегда разлучили с тобой. Потому я глаза свои прячу, Незамеченным мимо пройду, Чтоб не видела ты, как я плачу. В равнодушной толпе на виду. Словно кошка когтистою лапой Хочет сердце мое разорвать. Я — учитель над нищенской шляпой, Не учивший детей воровать. Много я потерял дорогого, Но жалею я, сердце скрепя, Что тебя не увел от другого И что сам я ушел от тебя. Янтарная смола. Сосновое полено. Грибной нечастый дождь, Да взгляды двух собак. И сердце не болит, Так как вчера болело. И верить не велит, Что все идет не так. Как хорошо заснуть! Как сладко просыпаться. И время у печи томительно тянуть, И медленно любить безлюдное пространство, Не подгонять часы, Не торопить минут. И быть самим собой — Не больше и не меньше, И серебро воды в лицо себе плескать, И сладко вспоминать глаза любимых женщин, И угли ворошить, И вьюшку задвигать. Двух ласковых собак тушенкой не обидеть, И пить лесной настой, как свежее вино, И записных вралей не слышать и не видеть, А слушать только дождь И видеть лес в окно. У пруда силуэт давно знакомой цапли, Которая взлетит, немного погодя. Спасибо, вечный врач, Мне прописавший капли В прозрачных пузырьках Нечастого дождя. Не надо при полной луне Меж ветвями сада, Не надо грустить обо мне. Не надо. Не надо. Не надо сидеть на скамье, Где сердце так бьется. Как эхо по лунной земле Все передается. Плывет гипнотический свет И мир заливает. И дальнему чувству в ответ Душа замирает. Тоска. Наваждение. Плен. И холод гипноза. И плачут у милых колен Фиалка и роза. Нельзя ничего повторить До смертного стона. Не надо пространство делить На два камертона. Вновь главврач раскрыл свои палаты, Снова я прошит иглой сестры. Лаборанток белые халаты, Ножки стройны, носики востры. Ты бела, бесстрашна и невинна, Ты нужна бороться с пустотой Сладким запахом новокаина И глюкозы вязкой чистотой. Ты смела и не боишься крови, Ты сестра развязке и судьбе. И мои немногие любови Материализуются в тебе. Потому среди бредовой ночи Хочется касаться рук живых, Целовать две маленькие кочи С ягодками милых ежевик. И как посетитель незаконный По твоим спасительным следам Вдоль палаты реанимационной Ходит с круглым яблоком Адам. Если спросишь меня: — Ты откуда такой? Я отвечу тебе: там, вдали за рекой, Деревушка стоит на угоре, Где хлеба колосят, где хвосты поросят И веселый петух на заборе... ...Там, вдали за рекой, не слышны голоса, Не звенит по зеленой отаве коса, Не шипит молодое варенье, Не пищит в полусгнившей скворешне скворец, И в телегу коня не впрягает отец, - Лишь глухая трава запустенья. Как расскажешь тебе, что вдали за рекой: Там любовь и работа, и вечный покой, И упавшая наземь ограда, И заросшие кустики дивных цветов, И сухие распятия древних крестов, И рябина горит, как лампада. Но мне слышатся скрипы ворот и телег. И огневка ныряет в нетронутый снег. И петух гомонит ку-ка-ре-ку. Вот такие дела, дорогой человек, Там, вдали за рекою, кончается век. Только я переплыл эту реку! |