Author: Эдуард Володин
Title: ИМПЕРСКАЯ КУЛЬТУРА — СОВЕТСКИЙ ПЕРИОД (Окончание. Начало в №15)
No: 16(46)
Date: 17-10-2000
С началом Великой Отечественной войны началась и наша трагедия, ставшая проверкой на прочность империи советского типа. Уже в первые недели горьких поражений и отступления прозвучала "Священная война" — песня-призыв, до сих пор звучащая набатом для патриотов России. От идеологии недавнего прошлого почти не осталось следа, зато фраза "идет война народная, священная война" точно определила и характер войны, и смысл народного подвига, и святость смерти за Родину. В моем субъективном восприятии художественное отражение войны неразрывно связано с песнями того времени. Я понимаю, что "Наука ненависти" М.А. Шолохова, публицистика А.Толстого, Вс.Вишневского, А.Платонова, пьеса А.Корнейчука "Фронт", стихи А.Суркова, А.Твардовского, К.Симонова многое объясняют и в мужании армии, и в подвиге народа, но "Священная война" остается не превзойденным никем торжеством воли к победе, сохраняющим актуальность до сегодняшних дней.
(Сужу об этом и по такому факту. Сразу после канонизации святого и благоверного князя Дмитрия Донского Товарищество русских художников, Фонд славянской письменности и культуры совместно с Русской Православной Церковью 1 июня 1989 г. в Колонном зале Дома Союзов провели вечер его памяти. Составляли программу мы сами, и возник вопрос — чем закончить вечер. После обсуждения Ю.Лощиц, С.Лыкошин и аз, грешный, решили, что в условиях уже вполне осязаемой приближающейся государственной катастрофы нужна "Священная война". И вот вечер заканчивается, небольшая пауза, меж рядов кресел выстраивается оркестр Московского военного округа, а на сцену при орденах и медалях выходит хор ветеранов войны. И грянули первые такты великого гимна-воззвания. Встали все. И пока звучала песня, никто не шелохнулся, у многих текли слезы, а потом был тот единодушный восторг, который в мгновение делает человека гражданином и патриотом Родины. Песня вернулась в строй, и это, может быть, для ельцинского режима было пострашней забастовки и лежания на рельсах.)
А песня о Москве ("Мы запомним суровую осень, скрежет танков и отблеск штыков...") вальсы ("Ну что ж, друзья, коль наш черед, да будет сталь крепка...", "Ночь коротка, спят облака...") баллады ("Шумел сурово брянский лес…", "Прощайте, скалистые горы...") и многое другое как раз свидетельствуют о полноте духа национального сопротивления бесовству, пришедшему на русскую землю.
Конечно, этот порыв к победе был порожден самой народной жизнью, осознанием праведности жертв во имя победы, но сама империя должна была возглавить этот жертвенный подвиг, направить народ на жертвенную борьбу. Как мне представляется, советская империя и лично И.В.Сталин выполнили, хотя и с опозданием, эту задачу. Появление летом 1942 года приказа №227 "Ни шагу назад" можно с полным основанием назвать актом имперской воли — суровой, беспощадной, но единственно возможной в условиях почти катастрофических. Империя потребовала воли к победе и добилась своего уже через несколько месяцев победой в Сталинградской битве. Империя потребовала художественно отразить народный подвиг, и деятели культуры по долгу совести и по органической потребности души создали произведения, помогавшие выстоять и победить. Поэтому для меня приказ № 227 был обращением ко всему народу, и весь народ, все социальные слои этот имперский приказ выполнили сознательно и добросовестно.
Имено в годы войны имперская воля советского государства оперлась на историческую традицию и восстановила связь времен в том объеме и той полноте, которые были способны преодолеть или нейтрализовать идеологические клише 20 — 30-х годов. Во всяком случае, вспомнили героизм и патриотизм русского народа, великих военачальников и государственных деятелей, русскую классическую и народную культуру. Историческая память вернулась к народу и государству, что тоже было вкладом в общую борьбу с немецкими захватчиками. Кстати, введение погон в 1943 г. тоже было возвращением к воинским традициям русской армии, где кодекс офицерской чести в значительной степени совпадал с требованиями приказа №227. Империя и в этом вопросе нисколько не отступила от традиции, что только усиливало ее устойчивость и волю к победе.
И победный день наступил. При всеобщем ликовании и чувстве гордости за страну, за народ-победитель, за каждого солдата и труженика тыла армия возвращалась домой "мимо Варшавы, мимо Орла, там, где русская слава все тропинки прошла". Армия уходила из Европы, вспоминая "ярославские, рязанские да смоленские леса", потому что хороша, например, "страна Болгария, но Россия лучше всех". И каждый знал, что дорога домой, ведшая “через войну”, окончена. Вот он, дом, родная сторона, суровая и ясная, великая судьба которой — судьба каждого воина-победителя.
Намеренное использование в предыдущем абзаце цитат из послевоенных песен нужно было для указания на поэтически-музыкальное осмысление победы. Имперская доминанта здесь несомненна, что снова подтверждает несомненность имперского пафоса в культуре этого периода нашей отечественной истории. Но почти сразу после Победы появились и два реквиема, по силе, мощи и глубине поднявшиеся до трагедийного пафоса.
Конечно же, это стихотворение М.Исаковского "Враги сожгли родную хату" и рассказ А.Платонова "Возвращение". Я сознательно объединяю их вместе, потому что горе и боль солдата-победителя, пришедшего на пепелище и на могиле жены Прасковьи пьющего поминальную кружку, и трагедия распадающейся семьи возвратившегося домой офицера — трагедия и боль миллионов людей и семей, трагедия самой империи и имперского народа, о которой надо было сказать, чтобы суровый долг и тяжкий ратный труд, достойно отмеченные славословием, не превратились в шапкозакидательство.
А если говорить об отдельных произведениях, то сразу после войны была создана песня об армии, точно соответствующая российской имперской традиции, где труд и подвиг неразделимы, а неизбежность победы определяется жертвенностью и неодолимостью духа:
Вот солдаты идут
По степи опаленной,
Тихо песню поют
Про березки да клены,
Про задумчивый сад
И плакучую иву,
Про родные леса,
Про родные леса
Да широкую ниву.
Вот солдаты идут —
Звонче песня поется,
И про грозный редут
В этой песне поется.
Про отвагу в бою
И про смерть ради жизни,
И про верность свою,
И про верность свою
Нашей славной Отчизне.
Вот солдаты идут
Стороной незнакомой,
Всех врагов разобьют
И вернутся до дому,
Где задумчивый сад
И плакучая ива,
Где родные леса,
Где родные леса
Да широкая нива.
* * *
Величайший духовный подвиг народа-победителя при наличии железной воли империи позволил в кратчайший срок восстановить народное хозяйство, отменить карточную систему, наметить реалистическую программу развития страны. Жизнь была трудная, небогатая, но, во-первых, народ и не мечтал о всеобщей обжираловке; во-вторых, империя заставляла трудом добывать хлеб насущный всех, и потому разрыв в уровнях жизни беднейших слоев и верхушки номенклатуры составлял 1:4, что свидетельствовало о разумной социальной политике. Страна была на подъеме, и это ощущали все. Первое послевоенное десятилетие, безусловно, было временем полноты имперской жизни и торжества имперского сознания, что, естественно, выразилось в восстановлении таких жанров, как ода и оратория — адекватные формы выражения торжества имперской воли и действия. Произведения С.Прокофьева, Д.Шостаковича, В.Мурадели, А.Хачатуряна и многих других вполне поднимались до имперского осознания жизни с ее мощью и уверенным движением в будущее. Классическим примером одической поэзии и музыки можно по праву назвать "На просторах Родины чудесной, закаляясь в битвах и труде, мы сложили радостную песню о великом друге и вожде" и "От края до края по горным вершинам, где горный орел совершает полет, о Сталине мудром, родном и любимом прекрасные песни слагает народ". Две эти оды вместе с другими, менее масштабными и художественными, стали манифестацией имперского сознания, и будущие строители будущей российской империи еще поучатся на их примере, как должно почитать, любить и пропагандировать великое имперское государство. Тем же, кто до сих пор шипит по поводу казенности и бездушии этих и других од и ораторий, предлагаю написать одическую песнь о Ельцине или ораторию об августе 1991 г. (и осени 1993 г.). И посмотрим, что из этого получится. Впрочем, десять лет художественного молчания победителей России лучше всего свидетельствуют о том, что мое предложение не будет реализовано.
Империя всегда ищет и находит свою архитектурную эмблематику. Не была исключением и империя советского типа. Здание МГУ на Ленинских (Воробьевых) горах вместе со сталинскими высотками в центре Москвы стали символами советской империи, и до тех пор, пока они будут стоять, этот период российской истории не могут вычеркнуть или опоганить любые сверхдемократические расчленители России. И подлинно имперские памятники Пушкину и Гоголю тоже стали выражением огромного потенциала идущего вперед и уверенного в будущем общества. Империи нужен был великий, светлый, торжествующий Пушкин. Империи нужен был Гоголь — строгий, мудрый, полный внутреннего достоинства. А разве не такими были эти гении России, эти творцы и выразители имперского самосознания?!
На пике этого имперского подъема странно скончался последний имперский вождь И.В. Сталин. Еще десять-пятнадцать лет после его смерти инерционные процессы сохраняли стабильность и поступательность движения вперед империи советского типа — страна получила ядерно-космический щит, освоила новые технологии, медленно улучшала качество жизни людей, постепенно теряя имперскую волю и имперский пафос жизнеустроения. Многое объясняется мелкотравчатостью Хрущева, безволием Брежнева, но есть одно обстоятельство, которое стало решающим в трагическом конце империи советского типа.
Советская власть началась с открытого богоборчества, в то время как для росийской имперской государственности триада "Православие—самодержавие—народность" была фундаментом государственного строительства. Это хорошо понимал И.В.Сталин, выкорчевывая троцкистско-ленинскую антинациональную и антигосударственную гвардию и, особено во время войны, приструняя разбушевавшихся воинственных безбожников. Восстановив в советских условиях самодержавие (безблагодатное, но действенное и непререкаемое), развив народность в объеме, который не был доступен Российской империи со второй половины XIX века, И.В.Сталин проблему Православия отодвинул на второй план, хотя именно оно придавало смысл и освящало тысячелетнее строительство российского государства. Попытки же првратить Ленна в демиурга нового мира, создание языческого капища-мавзолея на Красной площади, введение этого вождя мирового пролетариата в качестве символа ненавистного ему государства в гимн Советского Союза только окарикатурило имперское строительство и показало значимость богоборчества для "партии ленинского типа". Безбожники в период правления И.В. Сталина ушли в тень и там ждали своего часа, чтобы с накопленными во временном бездействии силами снова обрушиться на народ и саму империю.
Так и произошло. В современных писаниях об оттепели, бериевском заговоре и всем таком прочем почему-то не вспоминают, что в 1954 г. вышли посттановления ЦК КПСС об ошибках и недостатках в атеистической работе. Бесовство ожило и при полном покровительстве Хрущева с остервенением набросилось на Православие. Гонения на Церковь были подобны тому, что творилось в 20-30-е годы, а обещание "кукурузника Никиты" показать по телевидению в 1980 г. "последнего попа" свидетельствовало о долгосрочной программе искоренения Православия. В фундаментальной имперской триаде уничтожался стержневой принцип, самодержавие было превращено "нашим дорогим Никитой Сергеевичем" в фарс, продолженный и усугубленный "дорогим Леонидом Ильичом". Оставалась народность, но и ее не оставила без внимания троцкистско-космополитическая сволочь, в условиях "оттепели" ожившая и произведшая на свет бледные поганки, названные "шестидесятниками". А уж они совместно принялись толмачить призыв "догнать и перегнать Америку" как лозунг конвергенции и освоения лучших образцов западной культуры, каковыми оказались ошметки масскульта и весь авангардизм, который был и остается свидетельством духовной немощи западной буржуазной цивилизации.
Разложение медленно захватывало империю советского типа. Камлание Евтушенко о Братской ГЭС, колдовские заклинания Вознесенского о Ленине в Лонжюмо и на дензнаках, послание Рождественского в ХХХ век были самым ярким свидетельством этого духовного разложения, тем более что власть становилась самодостаточной, реальных целей общественного развития у государства не было и не предвиделось. Интересы государства (а на самом деле номенклатуры, заселившей все ниши и поры партийно-государственного аппарата) и народа стали диаметрально противоложны. И народ отвернулся от такой власти, запамятовав, что все-таки государство является формой национального бытия. Это и позволило горбачевско-ельцинскому заединству уничтожить не только всевластие партии, но и больной организм империи советского типа.
Только после этого, да и то не сразу, широкие трудящиеся массы на своей шкуре испытали, что значит лишиться государства и его институтов. Мне довелось об этом много писать, часть из написанного вошла в книгу "Русский мир", к которой и отсылаю заинтересованного читателя. Здесь же отмечу, что литература и культура, еще не забывшие традиции имперского строительства, запоздало спохватившись, начали среди воя и плясок с притоптыванием и прихлопыванием демократического бесовства вспоминать гордый, суровый, повелевающий пафос имперского бытия. Вспомнили и о титанических усилиях И.В. Сталина, в конкретно-исторических условиях сумевшего восстановить империю и покарать, насколько это было в его силах, бесов революции. О многом вспомнили на развалинах великой державы, и эта ностальгия да будет творческой, чтобы нашлись солдаты, штабс-капитаны и полководцы, которые своим жертвенным подвигом возродят имперскую Россию — великую, единую и неделимую.