Author: Валентин Курбатов
Title: ОТ МАЯКОВСКОГО ДО ПУШКИНА
No: 16(46)
Date: 17-10-2000
Ах, Москва, Москва-матушка! Как сразу заводит! Не успеешь с поезда сойти, смотришь, а уж бежишь вместе со всеми. И так иногда до самого обратного поезда и летишь. Отметишь на ходу, что вот и то переменилось со времен твоей юности, и тут архитектурная новость, — и опять вперед. А в этот раз я себя нарочно остановил — надумал без спешки по Тверской пройти, вспомнить в ней улицу Горького — и после первых же метров только улыбнулся бессильно: не-е-ет, нечего расточать на пустяки великую тему. Уступаю. Пусть уж кто поталантливей из моих сверстников пройдет по ней, не торопя воспоминаний, хоть от Белорусской площади до Манежной — и это будет совершенное “Путешествие из Петербурга в Москву”, ибо охватит жизнь и скажет о состоянии родной России не меньше, чем если бы автор обежал ее из края в край.
А я только остановился у памятника Маяковскому, где кипели сорок лет назад поэтические сердца молодых шестидесятников, звенела наша умственная весна, попытался разогреть душу воспоминаниями… и не смог.
...Подростки прямо под памятником вяло попинывали от скуки гуттаперчевый мячик, лениво перекидывая его друг другу. Молодые люди постарше тусовались за спиной поэта, покуривая что-то полузапретное. Милиционеры вполглаза следили из машины за теми и другими, тоскуя от тупой пустоты дежурства.
Маяковский отворачивался от Тверской, от букета триколоров, воткнутых перед ним (“Над нами трехцветным позором полощется нищенский флаг”, — зло срывался из эмиграции сверстник Маяковского Г.Адамович), от страшного экрана напротив, терзающего глаз неустанным фейерверком обольщений, отворачивался, не зная, за что уцепиться среди пестрого ора рекламы, и строка на постаменте про “весну человечества, рожденную в трудах и в бою”, казалась неуместной, как старый коммунист со знаменем в стерилизованной толпе единообразных брокеров в обдуманной свалке биржи. Лицо поэта было злым и вместе окаменело беспомощным. Я кивнул ему: держись, мол, чего там. Но он полоснул тем же взглядом и по мне — все вы хороши.
Молодой человек, пряча глаза, стыдясь и страдая с непривычки, горбится под щитами туристической фирмы, зазывающей провести отпуск в Малайзии и Таиланде, — слава Богу, не умеют еще русские мальчики работать “живой рекламой”.
Из метро вывернулись аккуратные его сверстники — юноша с двумя спутницами и нацелились на меня? “Вы в Бога веруете? Мы из церкви Иисуса Христа. Мы не только проповедуем спасение. Мы живем, как учил Иисус”. А к нам уже направился веселый подвыпивший бомж с явным желанием занять у так мило беседующих людей. “Вот, — говорю, — вам и работа. Спасите-ка вот этого человека”. А уж мои “миссионеры” вон где. “Стойте, — кричу, — подлецы! Человека забыли!” Догонишь этих “спасителей”... А бомж и впрямь через минуту, поговорив о лодке “Курск” и правительстве, уже просил недостающую “пятерочку”.
Бедный Маяковский! Какое уж тут “Пою мое Отечество!” Налился гневом, кулаки по пуду, а на него никто и не взглянет: мало ли кто там на улицах нынче стоит.
Спустился мимо роскошных магазинов, ночных клубов и казино к Пушкину и понял, почему Александр Сергеевич опустил голову и тоже не поднимает глаз на Тверскую. Летят над ним победные неоны “самсунгов” и “макдоналдсов”, “кока-кол” и “панасоников”; бежит мимо равнодушный “жестокий век”, и нет ему дела до “милости к падшим”, которую поэт все призывает и призывает с памятника, зная, как во все времена горько не хватает ее человеку.
А в двух метрах под землей, в переходе, горит костерок свечей, напоминая о жертвах недавнего взрыва, и со стены кричит простоволосая русская муза, забывшая легкокрылые наряды и вспомнившая в себе некрасовскую крестьянку. Нет ей места там, наверху, в валтасаровом пире мирового торжища, и она лепится на бедных тетрадных листах и хорошо знает, что
Кто бормочет о гуманизме,
Тот не пользуется переходом,
В электричке не едет с народом.
Да и не к этому “гуманисту” обращаются неведомые поэты, а к своему сердцу, к сердцу прохожего, надеясь, что “милость к падшим” еще живет в нем.
Где вы, те, кто не может молчать?
Где вы, те, кто умеет кричать?
А вот тут в переходе и есть. И это они в первую очередь и погибают, успевая шепнуть горькое “Вновь хочу за “железный занавес” или “Перед жизнью мы все виноваты”. Все, да не все. Там, наверху, где опускает голову Пушкин и отворачивает лицо Маяковский, где сулят, зазывают, искушают и обольщают, продают и покупают, там не чувствуют себя виноватыми и не хотят за “железный занавес”. Там готовят новые “разборки” и подыскивают “декорации и актеров” для новых трагедий. И поэты сознают это и готовятся к худшему:
Прохожий, поклонись, себя встревожа.
Кто знает, сколько взрывов впереди…
По лезвию бритвы мы ходим
И лучшие дни ли нас ждут?..
Здесь ставят верные диагнозы и хорошо видят причины множащихся поражений:
Хотели, чтоб с Западом вровень,
И все продолжаем идти.
А хватит ли донорской крови
На всех, пострадавших в пути?
Хватит ли? Ведь мы, по существу, только вышли в этот гибельный путь чужеумия, торопясь поспеть к “Закату Европы”, от которого остерегал Россию лучше нас самих видевший самостоятельность нашего будущего О.Шпенглер, торопясь приготовить пути умеющему всех накормить, одеть и развлечь Антихристу, которого предрекал на этих путях В.Соловьев.
Все утешаешь себя, что хватит, хватит живой русской “донорской крови” на немыслимых наших просторах, пока отворачиваются от позабывшей Россию столицы страдающие души бронзовых поэтов и плачут о ней души поэтов живых, все надеешься, что мы еще не вовсе растратили память.
Но голос утешения все слабее. И сил все меньше.
Псков