Author: Сергей Сибирцев
Title: НАБЛЮДАТЕЛЬНИЦЫ ЛОН MALESґ
No: 16(46)
Date: 17-10-2000

     
     Моя душа сплетена из грязи, нежности и грусти.
     … и каждая моя мысль есть священная мысль, каждое мое слово есть священное слово.
     — Как вы смеете? — кричит читатель.
     — Ну вот так и "смею", — смеюсь ему в ответ я.
     Василий Розанов
     
     Полемизировать с ироническим, тонким, по-спортивному напористым, даже злым (но отнюдь не злобным), умеющим внимать и слушать не только себя, любимого, собеседником-оппонентом, — это есть одно из изысканных, но, увы, ныне редких культурных, эстетских (впрочем, не непременно интеллектуальных) времяпрепровождений.
     Увы, так называемые критические "наблюдения" некой дамы (а возможно, и барышни), почерпнутые мною из почтенного журнала "Знамя" по поводу выхода в свет моего двухтомника прозы "Избранное", вызвали во мне в первые минуты по прочтении сего маловразумительного труда несколько неадекватную (или, напротив, ожидаемую рецензентшей), реакцию, — я пришел в великолепное расположение духа.
     Признаюсь, преобладает нынче во мне не свойственная моей натуре созерцательная апатичность, меланхоличность и прочая сволочная (по Достоевскому) пессимистичность в связи с малоутешными внешними общественными и личными обстоятельствами.
     В момент ознакомления с диктантом "наблюдательницы" на снулой моей физиономии обнаружилось некоторое подобие примерной американской улыбчивости. И, как ни странно, эта чисто актерское приспособление включило в моем организме какой-то важный центр, ведающий дурацким (опять же по Достоевскому) оптимизмом, жизнелюбием.
     А журнальная "наблюдательница", как мне показалось, претендует на профессиональный критический ярлык, возможно, мечтает о членстве в столичной Академии критики. Потому как наянливая амбициозность, в сущности, беспомощная, не подкрепленная критическим инструментарием, все-таки присутствует, "топчется" в тексте. Но истинно амбициозных теней великого Белинского, или современного Басинского там даже не мелькало…
     Поэтому при повторном, более дотошном, прочтении сего "критического" перла мотивированная усмешка уступила место более прозаическому скучноватому ощущению — этакой недоуменной брезгливости: я точно ненароком прикоснулся к — чужой оэрвиш-ной сопле (прошу прощения у впечатлительного читателя за столь физиологическое сравнение, но оно чрезвычайно правдивое)…
     Причем, сие желтушно насморочное выделение, изначально предназначалось не только "кровожадному" автору, а нормальным искушенным читателям, и в первую очередь, как я догадываюсь, — моим коллегам по сочинительскому цеху… Юрию Бондареву, Владимиру Бондаренко, Александру Проханову, Анатолию Афанасьеву, Станиславу Куняеву, Анатолию Киму, Людмиле Лавровой, Юрию Мамлееву, Льву Котюкову, Николаю Переяслову, Юрию Козлову, Юрию Полякову, Александру Сегеню, Михаилу Попову, Виктору Калугину, Эдуарду Лимонову, Владимиру Гусеву, Евгению Нефедову, Станиславу Золотцеву, Генадию Иванову, Тимуру Зульфикарову, Валентину Устинову, Сергею Есину — и другим, осененным божьей искрой творчества, которые в печатной или устной форме поддерживают меня на божественном тяжком счастливом странническом пути русского писателя.
     И сто раз прав Владимир Бондаренко, когда в послесловии к моему первому тому замечает: "Роман Сергея Сибирцева "Государственный палач" вряд ли кто-нибудь назовет коммерческим, несмотря на все элементы детектива, крутой эротики и мистики… да и читать его не всем по зубам…"
     И, едва открыв первый том, хрупкий критический "клык" "наблюдательницы" тотчас же обломался-покрошился. Потому как прямо впритык к титульному листу храбрую бедолагу-дегустаторшу встретил некий "садист-насильник из сладких девичьих снов"! Разумеется, не в натуральном живом обличии, а всего лишь в фотографическом варианте.
     "Пристальный злобный взгляд исподлобья" "черной головы автора" явно сопровождал бедную любознательницу в процессе всего скороспелого дилетантского дегустирования.
     После первоначального знакомства с жеманно-злопыхательскими критическими (чуть не написал — кретиническими) абзацами, я твердо-претвердо решил, что при издании последующих собраний сочинений, всенепременно обзаведусь соответствующей пристойно-кучерявой или прилизанно-рыжей шевелюрой, в обязательном порядке посещу модного куафера, а у господина Гайдара или бывшего селькора Ю.Черниченко позаимствую благонадежно интеллигентную мину портрета, а уж после решусь предстать перед фотообъективом.
     Однако, уважаемая "наблюдательница", решившись на написание и тем паче опубликование сих "злобных исподлобья" заметок, вы тем самым ввязались в серьезную мужскую игру, которая в просторечии зовется: разборкой, потасовкой, дракой…
     Назойливое сладострастное выуживание, выпячивание, смакование определенного рода эпизодов (неряшливо, непрофессионально выдранных из контекста), которые, в сущности, занимают незначительное (но именно свое, только им присущее) место в романах, повестях, рассказах, — навевают мысли о своеобразных (и отнюдь не оригинальных) читательских пристрастиях критикессы.
     В нашей солнечной действительности существуют (и даже процветают) — и не первое тысячелетие — все те человеческие мерзости, которые так же благоденствуют и в моих апокалиптических повествованиях, одно из которых имеет подзаголовок: роман в психопатических этюдах.
     Писатель Сибирцев употребляет свой сочинительский дар исключительно для живописания содомных и прочих элитарных оргий-утех, пытается раздражительно-агрессивно внушить читателям любительница-наблюдательница.
     У него, такого сякого, "ненависть к чужому, не желающая ни в чем разбираться (причем чужое принимает часто женский облик: "женская суть — это затаившаяся бешеная гадюка, готовая в любой момент выскочить из уютной щели и подло-ехидно ударить ядовитым своим зубом-складнем")".
     Для меня "чужое" — это все наши доморощенные и профессионально привитые западными "лекарями-гуманистами" хронические гнойные немочи, которые терзают нас, дурней, вот уже который год.
     Да, писатель Сибирцев в романе "Государственный палач" породил своего рода монстра, у которого к слабому полу свой счет. Мой персонаж ненавидит свою жену-добытчицу, элитарную путану, и от нее же без ума в сновидческой действительности, в которой служит Государственным палачом, и по долгу службы обязан четвертовать ее, свою возлюбленную…
     В настоящей нынешней солнечной действительности, исходя из статистических данных, у нас в Российской Федерации за год погибают от рук своих суженых порядка двенадцати тысяч женщин-жен…
     А наша любительница "наблюдательница" талдычит по всему своему цитатно-склизкому тексту, что писатель Сибирцев и все его малосимпатичные персонажи (о прочих не упоминается принципиально) — это одно и то же лицо, одна "черная голова", место которой на стенде "Их разыскивает милиция".
     И все-таки в порядке профессионального читательского пожелания-напутствия: отождествлять автора с персонажем, сотворенным с помощью Божьей, — это такая непростительная профнепригодность, что мне искренне жаль заведующего отделом критики журнала "Знамя", которому приходиться сотрудничать со столь малодаровитыми любительскими кадрами.
     А для успокоения потревоженных сочинительских нервов постараюсь сегодня же запечатлеть незнакомую мне "наблюдательницу" в одном из своих ритуальных сновидческих опытов…
     
     А все-таки я непрошибаемый идеалист, ежели пытаюсь урезонить, подначить незнакомую мне квазипрофессиональную читательницу, ехидничая и дурно ерничая в связи с ее неудачным критическим опытом-опусом…
     В результате убогих усилий наемной "наблюдательницы" получился не квази-творческий портрет красно-коричневого монстра-писателя Сибирцева, а вылупилась натуральная на грани истерики автопародия, которая начинается самоубийственно-пошлым заголовком: "От трав-соцветий к анальному лону".
     Еще во время моего первого меланхолически усмешливого лицезрения заказного стриптиз-шоу наемной моськи, ее занудноватого любительского критиканского антраша, меня слегка позабавил эпигонски исполненный культурологический кульбит: "Если русская культура грешила морализаторством, лицемерно скрывая глубины разврата, то уж к концу двадцатого века эта недостача с лихвой покрыта. После Достоевского и Набокова — или Лимонова с Мамлеевым — нас вряд ли могут поразить сами по себе мужеложство, некрофилия и совращение малолетних".
     Уважаемая "наблюдательница", в творчестве писателей, о которых вы походя отозвались, не это, которое вас прямо таки притягивает-влечет, — главное, совсем даже не эти подробности сделали их великими и значительными писателями, — это, во-первых.
     А во-вторых, ваша суперпросвещенная (опять же заказная, да?) безапелляционность по поводу русской культуры чрезвычайно отчетливо характеризует вашу псевдоинтеллигентскую сущность. Вы, уважаемая, истинная носительница мещанской местечковой морали, от которой вы бежите, бежите…
     Да, наша любительница "наблюдательница", полагает, что русский народ вечно прозябал в "глубинах разврата", но русские "скучные школьные классики" (под которых писателю Сибирцеву "подделываться" не рекомендуется) подло припрятывали от глаз всего честного (цивилизованного) народа сию, видимо сугубо русскую пагубную страсть.
     А впрочем, если читательнице любопытны описания извращений грешащей плоти, а остальное как бы не доходит, потому что в остальном одна скучная русская психология и наскучившая русская тургеневская природа, — то сей психопатический казус не есть ее вина, — это скорее всего — беда, то есть, жизненная необходимость-потребность.
     И еще, уважаемая Юлия Старыгина, решать "каково же место Сибирцева в литературном потоке?", — я искренне полагаю все-таки не вам, читательнице-дилетантке. Но ваша алогичная неприязнь к вполне фотогеничной физиономии автора вполне понимаема мною. Повесьте-ка лучше на стенку глянцевое фото какой-нибудь киски-зайчика, — Филиппка Киркорова — и медитируйте, предавайтесь "девичьим мечтам". А мою грубослепленную оставьте другим дамам, которые понимают толк в истинных русских мужиках.
     Осень. 2000г. Москва