Author: Илья Кириллов
Title: СРЕДЬ ЗЕРЕН И ПЛЕВЕЛ
No: 16(46)
Date: 17-10-2000

     
     В прошлом обозрении я рассказал о двух спорных, неровных, но по природе своей несомненно талантливых и, если так можно выразиться, "перспективных" авторах, представленных в летних номерах журнала "Октябрь" (Евгений Чижов и Андрей Житков). Чтение сентябрьских журнальных книжек я также начал с "Октября", но вскоре убедился, что настоящие надежды возлагать на этот журнал рано. Его преследуют "американские горки". Евгения Попова, Бориса Хазанова, Виктора Кривулина, Ирину Муравьеву, Александра Хургина нельзя отнести к первому ряду писателей в принципе, а в данном случае напечатаны еще и не самые удачные их вещи.
     Наиболее слабой публикацией является повесть "Дневник Натальи" Ирины Муравьевой (кажется, это какое-то новое имя; недавно ее сборник вышел в издательстве "Вагриус"). Нехитрый прием, честно заявленный уже в названии, не может скрыть очевидную несостоятельность ее повести. В центре повествования женщина, которой изменяет муж и к которой с нескрываемым презрением относится взрослеющая дочь, — не автобиографическая ли ситуация? Ее достаточно, чтобы податься в литературу, но мало, чтобы создать полноценное художественное произведение. Следует сказать также, что Ирина Муравьева — эпигон Петрушевской, это с первых строк заметно по взгляду ее на воссозданные в "Дневнике" ситуации, но более всего по интонации повествования. Петрушевская как автор, однако, действует самостоятельно, вовлекая в свое художественное пространство порой только ею видимые частички бытия. Ум ее независим, словесный дар исключителен. Ирине Муравьевой можно утешиться тем разве, что она выбрала себе достойный пример для подражания.
     Беспредметна и, следовательно, сюжетно несостоятельна другая опубликованная в этом выпуске повесть, "Корсар" Бориса Хазанова. Будто затянутый пролог какого-то огромного приключенческого романа, огромного по предполагавшемуся объему, но без продуманного замысла.
     Некто (косвенно становится известно, что он парижанин) получает наследство и отправляется на затерянный в Южном океане остров. Там дикие пляжи, белые лилии, белый крупнозернистый песок, полудикое племя аборигенов, самоуправство владельца единственного на весь остров отеля. Герою сначала хорошо, потом одиноко, к тому же на каждом шагу подстерегают опасности: непривычный климат, лютая тропическая лихорадка, "бурые" скорпионы и пр. Некто собирается уезжать (бежать) и даже отправляется на лодке на более крупный остров, где есть аэропорт, однако возвращается — сети прельстительной туземки не отпустили его сердце.
     Здесь, на пятой главе, повествование обрывается, автор вовремя спохватился. Будем благодарны Б.Хазанову хотя бы за то, что он избавил нас от излишней потери времени.
     Между тем "Новый мир" завершил публикацию журнального варианта нового романа Людмилы Улицкой "Путешествие в седьмую сторону света" (№№ 8-9). В полном объеме он выйдет в издательстве "Эксмо-Пресс", притом под другим названием ("Казус Кукоцкого"), не слишком оригинальным, но с менее претенциозной безвкусицей. Об этом романе я предполагаю достаточно подробно сказать, когда будет книга. Пока скажу только, что роман оставляет и радостное и горькое впечатление: с одной стороны, очевидно выросло ее мастерство, она обрела долгое, выдержанное дыхание, необходимое для романа; с другой стороны, углубились и, видимо, уже останутся непоправимыми ее пороки, художественные и духовные.
     После разговора о прозе Михаила Тарковского в минувшем выпуске нашей газеты я хотел бы вернуться к его опубликованной в "Новом мире" (№ 7, 2000) повести "Ложка супа", к сожалению, ускользнувшей от внимания доброжелательного критика.
     Почти невозможно пересказать короткую, скомканную в своем внешнем проявлении и лишенную внутреннего развития фабулу, которая, впрочем, автора и не интересует, потому что куда важнее для него воссоздание "колорита". Сибирь, поселок на Енисее, несчастная семья: престарелая мать и сын, пьющий. Главного героя автор всюду в тексте называет Парнем (вы станете жестоко разочарованы, если примете это за отголоски эстетических новаций В.Гомбровича), — видимо, это попытка поднять заурядный образ до некоего символа, а в итоге жалкое подобие такового. Одновременно некий символический, глубинный смысл автор пытается придать болезни, полностью подчинившей себе жизнь и судьбу героя (алкоголизм).
     В этом, конечно, несмотря на художественные изъяны текста, кроется страшное впечатление от прочитанного: и не столько от того, что в физическом смысле Парень постоянно находится на границе жизни и смерти, сколько от того, что личность его, даже по-настоящему не возникнув, — безымянная, немощная — вновь влечется небытием.
     Правда, это уже наши читательские домыслы, наше дополнение к ситуации, незамысловато списанной с жизни. Но именно страшная привычность подобных образов в жизни вскрывает иллюзорность, обманчивость стремления рассмотреть за ними некий "духовный смысл", подчеркивает, напротив, всю заурядность порока.
     Наконец, несколько слов о рассказе Василя Быкова "Пасхальное яичко", напечатанном рядом со всяческим мусором в "Дружбе народов" (№ 9, 2000).
     Если бы не лежали эти страницы перед глазами, то трудно было бы даже представить, что в рамках русской литературы есть автор, пишущий с такой непоказной, спокойной, беспросветной стариковской тоской. Отсутствие всякой художественной броскости, а вместе с тем и всего того, что могло бы послужить "приютом" склонному к иллюзиям человеческому сознанию. И самые страшные стороны советской действительности — привычное содержание всех его последних произведений — для В.Быкова только повод предупредить, рассказать о человеке, когда у него никаких утешений не остается в мире.