Author: Михаил Ямбаев
Title: "БЕАТРИЧЕ НАВЫВОРОТ"
No: 16(46)
Date: 17-10-2000

     
     “Будет весело и страшно
     Будет больно и смешно...”
     “Черный Лукич”
     
     Неискушенному читателю приходится испытать некоторый шок при первом знакомстве с творчеством Юрия Мамлеева. Не избежал этого когда-то и я. Действительно, в голове нет-нет да и промелькнет мысль, а уж не “демоны ли подсознания” (выражение самого Юрия Витальевича) водят пером самого автора: “Ребята ходили вокруг трупа Аполлона, как трансцендентные коты вокруг непонятно-земной кучки кала” (Рассказ “Удовлетворюсь!”). Своеобразный язык и неожиданные метафоры — если, например, одна “родственница старушка Агафья», то другая “родственница покрупнее телом”, или: “Два равнодушных, как полено, милиционера”, юмор черных дыр и могильный смех, странные, мягко говоря, сюжеты и персонажи, самым приемлемым местом обитания которых был бы, в лучшем случае, приют для душевнобольных... Казалось бы, интерес к творчеству Мамлеева может возникнуть только у литературоведов и читателей с неадекватной психикой.
     “...Отец ушел утром и больше никогда не приходил. В милиции считали, что ему отрезали голову, — перестройка шла вовсю, и в районе появилась очень специфическая банда”, — пишет в рассказе “Случай в могиле” “очень специфический” писатель Мамлеев, творчество которого берет свое начало еще в 60-е годы. Персонажи мамлеевских рассказов, словно и в самом деле, прямо у нас на глазах сошли с книжных страниц, шагнули в нашу реальность и уже буквально завладели ею. Героев Мамлеева, его сюжеты можно было бы воспринимать не иначе, как художественно гиперболизированные, помноженные на авторскую фантазию случаи из клинической практики и не более того (отец Юрия Витальевича был профессором психиатрии, Мамлеев неоднократно повторял, что многие его сюжеты “взяты из жизни”). К ним можно было бы относиться как к литературным экзерсисам уставшего от жизни эстета, как к потоку воспаленного сознания, как к пересказу абстинентных снов алкоголика или наркомана. Однако ж откровенное и наглое пришествие мамлеевских персонажей в наш мир заставляет поверить в глубокий, какой-то мистический, трансцендентный характер его творчества. В рассказе “Петрова” главное действующее лицо (да уж: “лицо”!) — говорящая задница. Две руки, две ноги, туловище, а вместо головы... Так вот, вы никогда не задумывались, когда видели по ТВ физиономии демшизоидов, что их лица что-то напоминают? В мамлеевском рассказе “это” не совсем понятно, откуда взялось, а в финале просто растаяло в воздухе. Так и эти. Откуда взялись? Раньше ж не было. Кстати, и исчезают они так же, как и появляются. Был и нету, нету и есть. Диву даешься — неужели все это действительно есть где-то “там”, а теперь явлено нам во всем кошмарном обличии...
     На Руси говорят: “И смех и грех”. Таковы и произведения русского писателя Мамлеева. “Шел 1994-й год. Зарплату в этом небольшом, но шумном заведении выдавали гробами” (“Валюта”). Да, юмор Юрия Витальевича находится на грани “запредельного”, смех — потусторонний. Так, вероятно, записали бы в истории болезни. “Мужичок Пантелеймон посмотрел на лежащий на полу собачий труп и совсем озадачился.
     — Самого Семена Петровича теперь нужно хряпнуть по башке, может, он, наоборот, оживет, — поучительно сказал он” (“Свадьба”).
     Полагают, что с темой смерти связано так много сказок, детских страшилок, даже анекдотов из-за присущего любому человеку страха смерти, пусть подсознательного или неосознанного, страха перед неизвестностью. Пытаясь его задавить, люди и выдумывают все эти истории. Здесь, наверное, есть и преодоление определенной безусловно необходимой табуированности. “...И слезы наши, и радость, и особенно рождение — все бред. Только одна смерть не бред” (“Трое”). Вот герой другого рассказа (“Удовлетворюсь!”) записывает в дневнике: “С одной стороны, смерть — смерть необычайно серьезна: сами чувствуете по себе, нечего вдаваться в подробности. <...> Но напротив, напротив! Если приглядеться вдумчивей, то нельзя не заметить в смерти весьма дикую анекдотичность”. А что за названия у рассказов Мамлеева! “Прыжок в гроб”, “Живое кладбище”, “Люди могил”, “Случай в могиле”. Кругом трупы, смерть, гробы, оборотни. А уж если действие развивается не на кладбище, а в бане то ее номером будут три шестерки. 666.
     Хотя среди мамлеевских оборотней попадаются неплохие “парни”. С ними, например, можно запросто выпить водки (“Дорога в бездну”). “Страшно, аж жуть!”
     Но вот герой рассказа “Люди могил” попадает “через много-много лет, даже десятилетий” на Запад, как и Мамлеев: “Весь этот Запад я изъездил и познал его”. Он поражен отсутствием света в глазах западных людей: “Словно они стеклянные, но с умом”. И тогда понимает герой: “...Я среди трупов нахожусь, духовных трупов, и их бесчисленное количество здесь, сотни миллионов, почти все. Так чего же я боялся человечества могил? Вмиг понял я, что на самом деле те, с могил, были живыми, пусть по-особому, а эти... вечно мертвые”.
     “Люди могил”, наверное, лучший рассказ из “Черного зеркала”. Насколько великолепно Мамлееву удалось здесь соединить мотивы русской сказки про оживших покойников на кладбище, восточной притчи и философского размышления о назначении России, о конфликте Восток—Запад. “Восток есть Восток, и он не скоро перестанет быть Востоком. А вдруг перестанет? <...> Тогда уж закрывать надо будет — высшим-то — эту смешную планету... Но нет, нет, нет!
     Потому что остается — Россия. <...> Все ведь она включает: и человечество, и Восток, и священные чары, и даже идиотизм западный, и раздолье метафизическое, и монастыри, и трепет трав, и гнозис — но самое высшее в ней ускользает от человечьего взгляда и от ума”.
     P.S. Ложка дегтя. Взяв впервые в руки названную книгу, я обратил внимание на своеобразное оформление. Затем пробежал глазами аннотацию — она тут же — на обложке. Среди прочего в ней говорится: О книгах Мамлеева “стали писать литературоведы-слависты (имеются в виду западные. — Я.М.) находя в них сходство с Достоевским и Гоголем”. Первое, что мне сразу же пришло в голову — нелестные, злые отзывы великого К.Н.Леонтьева о творчестве авторов “Преступления и наказания” и “Мертвых душ”. Леонтьев, в частности, писал: “..Трагизм Достоевского может, пожалуй, только разохотить каких-нибудь психопатов, живущих по плохим меблированным комнатам...” (А до сборника “Черное зеркало” я был знаком только с “психопатологической” прозой Мамлеева.) Еще более жестоко Леонтьевым был “бит” Гоголь.
     Кстати, совсем не оригинально мнение, что большинство “русских классиков” представили совершенно искаженный образ русского человека. Т.е. они показали некие крайности, воспринятые, в частности, на Западе, как нечто общее, архетип. Г.Климов вообще прямо заявляет: “Розенберг... обосновывал свою “теорию” примерами из произведений русских писателей-классиков, в основном Достоевского”.
     ...Гоголь, Достоевский, Мамлеев.
     “В Европе, надо сказать, Юрия Мамлеева знают и ценят” (Лев Аннинский, “ДЛ” № 12-98).