Author: Олег Шестинский
Title: СКОРЕЕ ВСТРЕЧА, ЧЕМ ПРОЩАНЬЕ
No: 17(47)
Date: 5-11-2000

     
     Минул год с того заосенившегося дня, когда ушел Виктор Петрович Тельпугов.
     Год — не малый срок для раздумья и осмысления — чем был для нас этот Человек и что он нам оставил — не материальное — а из своего духовного накопления.
     Я провожал его в последний путь. И странно, непредсказуемо странно: все что скорбно вершилось перед глазами, оборачивалось для меня словами, строками… Может быть, так и должно быть, ибо "В начале было Слово…" А ведь у него тоже обозначалось Начало чего-то неизведанного, таинственного, — переход в иное состояние Бытия. И гениальное пушкинское: "Нет, весь я не умру…" касается каждого живущего своей пророческой прозорливостью. Касалось оно и его.
     
     Во патриаршей загородной церкви
     усопшего отпели… И друзья
     гроб водрузив на плечи, понесли
     по узким закоулочкам кладбища,
     приостанавливаясь у оград,
     где на тропе выдавливались корни,
     как будто для того, чтобы покойник
     приветствовал усопших старожилов.
     Они спустились к небольшой реке,
     где возле неухоженных могил
     поэтов, некогда звонкоголосых,
     была открыта яма для него.
     ……………………………………
     Я тоже поднял слипшийся комок
     и уронил на доски гроба, словно
     я бросил камень в замершее море
     чужой, уже окостеневшей жизни.
     …………………………………….
     Вдова, венки расправив,
     звала народ за поминальный стол.
     и все пошли… И я пошел со всеми,
     покойника оставив одного
     с его судьбой, уже навек бессмертной.
     Да одного ли? Вон — его Душа
     на срубленной березе уместившись,
     прикидывала: тронуться ль на тризну
     или над телом горевать родным?
     
     Господи! Как все просто! Да, все бы просто, если бы Чудо, величаемое душой, не проникало в сознание близких ему людей и не указывало им на то сокровенное, что сосредотачивала в себе его жизнь.
     Он был Личностью. И я это утверждаю, прежде всего, не из его литературных завоеваний, а из действий сугубо гражданско-государственных. Он был солдатом Великой войны. Самым настоящим русским солдатом, не затаившимся в тыловом военторге или при неком отдаленном от фронта складе, а бойцом парашютно-десантных войск, витязем, жестоко раненым в бою. И по праву своей военной стези мог заслуженно быть наречен Героем России.
     Нынче, когда моральные измельча
     ния сограждан накатываются на Россию взбаламученной волной, когда человеческий характер размывается до жалко-трясущегося прагматизма, мы должны придавать национальное значение каждой патриотической, неколебимой Личности, соратничавшей с нами на земле.
     Он был Человеком цельным. И ныне это тоже редкость, включающаяся в понятие Личности. У него сложились выстраданные опытом жизни убеждения, и с ними можно было соглашаться или отрицать их, но оценить их прямоту и непродажность дано было любому, кто мог удержаться в рамках объективности и порядочности. Его сотрудничество в последние годы с оппозиционной прессой и, в частности, с газетой "Гласность", сотрудничество не показное, а страстное, самозабвенное, организующее являлось подтверждением этой цельности.
     Он был добр к товарищам, разумен по своим природным данным. И беседа с ним, и совет с ним, и спор с ним таили в себе нечто обогащающее ум, потому что овеивались честностью, неприятием лукавства или выгоды.
     Должности, которые он занимал в литературной системе Союза писателей по выборному принципу, воспринимались им, как далеко не главные, а доброжелательный свет, излучаемый его делами в поддержку собратьев; свет, который он сам в себе вырабатывал, служил оправданием административных сует и тягот, уводивших зачастую от письменного стола.
     Сколько частных, порой незначительных фраз, сказанных им, засело в моей памяти: и о его творческой въедливой влюбленности в Переделкино, — обители его прозы; и жесткое отторжение тех, кто смачно лепился к державным сферам, выжимая из них презренные блага; и — главное — оптимистическое уверенное ободрение своих единомышленников, которые уступали ему в силе воли.
     Он остается с нами. С Россией. С тем национально-родолюбивым ее ядром, которое никаким либерально-прозападным топором не расколешь на сухие поленья для очага "новорусских".
     И боль от его ухода лишь зреет, потому что мы обеднели на одного закаленного в боях Солдата.
     Можно быть верующим или атеистом. Это выбор. Это обуславливается воспитанием.
     Но Душа, как символ Божественно-вечного и красиво-нравственного, парит над нашими окаянными и мечтающими о справедливости головами.
     
     Я думаю, что зрячая Душа
     твоя не отделится от России
     от бед ее, от радостей ее,
     которые провидел, как мыслитель.
     И мы, пускай не плоть твою, а Душу,
     пока живем, все будем ощущать
     к ней прикасаться, как к живой воде,
     и вопрошать ее и ждать совета,
     и лицезреть сквозь Душу — образ твой,
     дерзая в том, что только в начертаньях
     еще таилось у тебя, суля
     Отечеству святые перемены.
     
     Я склонил голову у его могилы. Накрапывал дождик, от которого, вопреки осени, как-то освежался окрестный мир, мягчал, делался прозрачно-различимым.
     Маленький крест очерчивался на его надгробном камне. И я подумал, что, может быть, в этом есть свой смысл, — он-то, Виктор Петрович, нес при жизни большой и тяжкий крест России. Но его совесть не позволяла об этом громко провозглашать, самовосславляться — и неприметный крест на могиле — суть выражение его застенчиво-углубленного-самостоятельного русского характера.
     Впрочем, был бы Крест. А какой он величины, — это размышление для суесловов.