Author: Татьяна Глушкова
Title: СВОЯ СВОИХ НЕ ПОЗНАША? (К спорам вокруг “русского национализма”. Продолжение. Начало в №16)
No: 17(47)
Date: 5-11-2000

     
МАРГИНАЛЬНАЯ НЕМАРГИНАЛЬНОСТЬ      
     Нынешние сторонники, как и ненавистники русского национализма, не берутся додумать (досказать) до конца националистическую мысль, кто — прельщаясь ее "национальной" повапленностью, а кто — пугаясь "национальной" мишуры. Между тем это воистину квазинациональная мысль. При всей своей страсти к "местному колориту", к приторно-национальному (можно даже сказать) антуражу национализм так же не национален, как и либерализм.
     На невозможность приставить к либерализму слово "русский" остро указывал еще К.Леонтьев. Ибо "либерализм везде одинаково враждебен тем историческим началам, в дисциплине которых вырос тот или другой народ" (курсив мой. — Т.Г.). Так же национально бессодержателен и национализм (отчего все национализмы идейно схожи). Легко и тут проследить враждебность к историческим началам, "в дисциплине которых" сформировалась конкретная нация. Но, справедливо отмечая отрицание русскими националистами "фундаментальных констант русской истории", С.Королев был бы и впрямь интересен, если б не вырвал эту черту национализма из контекста с идеологией, не маргинальной на сегодняшний день. Если бы беспристрастно поставил эту черту в ряд с точно таким же отрицанием тех же констант, что присуще и либерализму. И не им ли, собственно, порождено?.. Одни страдания А.Севастьянова из-за "рудиментов сознания имперского" — этой, по его мнению, "инерции советского менталитета", — "рудиментов", которые тормозят "создание русского национального государства", — могли бы повергнуть либерал-демократов в братские объятия с русским националистом. "Имперская сущность (России и русских. — Т.Г.)... сохранилась во всей первозданности. Должно быть, она вмурована в сами кирпичи Кремлевской стены, вмазана в царь-колокол и царь-пушку... А уж в бетон Дворца Съездов — это точно..." — скорбит типичнейший "оппонент" Севастьянова (О.Мороз) в "Литературной газете". Потому что сочувствует "свободной Ичкерии", меж тем как русский националист откровенничает: "Я уважаю чеченских националистов и в чем-то даже завидую им..." Дружно сочувствуют забавные антагонисты и украинским, и белорусским националистам — всем, кто не признает самых глубинных "исторических начал" единой — русской — нации. А слово — само только слово — "империя" (и даже малая "интеграция") одинаково вызывает у "антиподов" отвращение и ужас. Не "рудиментами", достойными хирургии, так "имперскими амбициями" глумливо именуют они традиционную форму государственнического самовыражения русских. И те, и другие модернизаторы видят прямую опасность в имперских традициях русского бытия, заботясь при этом якобы о самих же русских. Эти традиции "враждебны для русских" как по националисту А.Севастьянову, так и по воззрению, например, Олега Чухонцева, либерального поэта, в национализме не подозреваемого. Он так же — даром что удостоен Пушкинской премии — горячо протестует против истории России, "такой, какой Бог нам ее дал" (Пушкин). "...Грезы о Третьем Риме, — сердится современный поэт, — выдумки идеологов. Если же (?) это не так, значит, еще будем платить. Значит, Бог нас мало карал. Может быть, как популяция мы и вовсе исчезнем, как какой-нибудь саблезубый тигр, у которого клыки были слишком велики и не приспособлены для мелкой живности". Если для этого (либерально-типичнейшего!) заботника о "популяции" идеал государственной формы и содержания — "маленькая Голландия" ("Вот в маленькой Голландии, — завистливо говорит он в лауреатском интервью, — видишь проезжая — везде красные черепичные крыши и поля со сладкой горчицей. А у нас от Балтики до Тихого океана то там, то здесь лунный пейзаж..."), то русский националист, хоть приемлет горчицу горькую, согласится ради "русского национального государства", чаемого А.Севастьяновым, на "нечто вроде Москвы с огородами" (как смеялся полвека назад над "нашими националистами" умнейший публицист эмиграции Александр Уайт). Боязнь пространства, империофобия, историофобия — как проглядел это философ С.Королев? — общая болезнь маргиналов и немаргиналов в современной российской политике, бредящих "Европой пригожей" (А. Блок) даже в самых своих "национально-патриотических" снах!
     Отрицание отечественной истории не замкнуть рамками собственно-политических убеждений. Тут — в обоих "взаимоантагонистических" случаях — широкое богоборчество: бунт против русского менталитета, против самой природы вещей. Как хорошо бы — зримо выразил это поэт — лишить "саблезубого тигра" рудиментов-клыков, перевести его в отряд травоядных или пернатых, склевывающих насекомых, "мелкую живность"!.. Но если космополитические либерал-демократы вполне сознают суть своего замаха, прямо требуя от народа — перестать быть собою, переродиться, "исправиться" по "комфортному" (мелкотравчатому) образцу-трафарету "цивилизованного мира", то русские националисты уверены, что, напротив, воскрешают подлинно-русскую ментальность, когда сложный феномен нации сводят к первоэлементу ее — племени, очищая ее от "наносов" многовековой исторической жизни и мечтая о пряничном "русском национальном государстве" на месте "монстра СССР" (И.Шафаревич) и избыточно-многонациональной все же РФ...
     Понижение, понижение вещей!.. Путь от "цветущей сложности" к "первобытной простоте" или к "вторичному смесительному упрощению" (термины К.Леонтьева) — вот два равноценных девиза космополитов и националистов. Пусть одни откровенно и радостно упраздняют понятие "великой нации" ("...горы сравнять — хорошая мысль", "Не надо высших способностей...", "Все к одному знаменателю, полное равенство", — как предвкушал достославный герой "Бесов"), а другие сулят ей величие в усыхании ее духа и плоти... Демократическое однообразие (под красночерепичной, протестантской желательно крышей) и педантичное, окостенелое "своеобразие" (под осиновым, например, лемехом) — это лишь два средства, ведущие к единой — антинацональной (ибо внетворческой) — цели.
     Те и другие приверженцы национальн
     о-бессодержательных планов суть, конечно же, укротители "саблезубого тигра". Пусть высказываются даже столь "вопиюще" противоположным образом, как пара: глобалист Л.Ионин и националист А.Севастьянов, когда первый, к примеру, пишет, что Россия должна как можно больше подчеркивать антитеррористическую направленность нынешней войны в Чечне, свою борьбу там за права человека, "а не за свою территориальную целостность и не за собственное влияние на Кавказе против американского влияния", ну а второй рад бы свести "права человека" к столь же не сродной православному сознанию, элементарной вендетте. "Главным фактором нашего поражения в 1996 г." считает он то, что "никто из русских сверху донизу... до рядового солдата — не пылал к чеченцам такой священной национальной ненавистью, какой пылали они к нам все, от мала до велика". Между тем как "необходимо противопоставить национализму других народов свой собственный, столь же активный национализм"... (Во второй же Кавказской войне, замечу попутно, русские националисты увидели долгожданное — романтическое — "восстание нации": русской — против инородцев-чеченцев — и очень воодушевились верховною клятвой реализовать ответную "священную ненависть" расправами "в сортире".)
     Но А.Севастьянов, удрученный отставанием русских от чеченцев в национальных чувствах, похож более на дрессировщика, а не на укротителя? Дрессировщика "большого зверя", науськиваемого на ненависть к мелкокалиберному хищнику?.. Да ведь разницы-то особой между этими "зоопрофессиями" нет! И ведь обе же точки зрения — глобалистская и националистическая — сформулированы поверх исторической сути, идеалов, традиций той нации, которую мучительно моделируют наши идейно-полярные лица. Унификаторы ее — под западноевропейский ли, под кавказский ли менталитет... "Космополитический демократизм и национализм политический — это лишь два оттенка одного и того же цвета", — отмечал К.Леонтьев, не услышанный по сей день.
     
ТЕХНОЛОГИЯ ЛИБЕРАЛЬНОЙ ИДЕИ      
     Русской святостью не осенить "священную национальную ненависть". Неслучайно даровитой русской поэтессе (Марине Струковой) на тех же страницах (русской патриотики), где моделируется "восстание нации", грезится, будто валькирии прилетают за душами русских солдат в ущелья Чечни. (Кто прилетает "в сортир", Муза пока не знает.)
     Моделирование русской нации (и государства) и с той, и с другой стороны остается по преимуществу кабинетным занятием. Ибо, несмотря на "кризис имперской самоидентификации" русских, в них "все еще сильны пережитки "имперскости" — как признают и авторы доклада "Русский фактор" в российской политике". "Пережитки", или, по словцу Севастьянова, "рудименты", что равно тормозят и "создание русского национального государства", и торжество "прагматизма глобальной — либеральной — идеи" в России... Правда, националист полагает "сознание имперское" продуктом новейшеисторическим, вовсе не столь глубоко "вмурованным в сами кирпичи Кремлевской стены": оно угнездилось, по его счету, лишь в советское время, как результат "коминтерновского воспитания" — и потому он надеется уже "завтра" его победить. Либералы же склонны "имперскость" сопрягать со временами скорее доисторическими — отчего и пришел на либеральный язык экзотический образ "саблезубого тигра" с устрашающими, хотя и праздными на сегодня, клыками. Выдвинутый поэтом этот образ художественный, конечно же, ярче банальных средств передает существо ультралиберального взгляда на "Третий Рим" или "Советскую империю". Вырисовывающееся за ним представление о нераскаянной нации-хищнике, поделом наказываемой Богом, можно бы резко оспорить соображеньем обратным — об имперской (Союзной) жертвенности, способность к которой в высшей степени явил русский народ. Единственно благодаря повышенной этой способности к империообразующим (Союзокрепящим) тяготам, к "имперской жертве" собою русские и получили в свое время имя "старшего брата" — нетерпимое как для либеральной уравниловки, так и для русских националистов с их все-таки хуторянской по большей части душой... Но не диспут по вопросам "империи", как ни пошло она трактуется и той, и другой идейно-враждующими сторонами, а общее между ними видится мне насущнейшим для общественного внимания.
     Своя своих не познаша! — дивишься все более, читая русских националистов и либерально-демократических их оппонентов. Или же: "Как мелки с жизнью ваши споры, Как крупно все, что против вас!" — воскликнешь невольно, чуть перефразируя строки поэта (Рильке — Пастернак). Но странные сходства, подобия "неподобных" или же парадоксы национализма легко объяснятся, если признать, что национализм — это не идеология (отчего я и закавычиваю по поводу Севастьянова присвоенное им звание "идеолог"). Продукт той же, что и либерализм, буржуазной эпохи, национализм возникает в лоне либерализма, вне либерализма не существует и, по сути, является лишь технологией внедрения либеральной идеи. Той самой унитаристской идеи, перед которой склоняет голову Л.Ионин и которую готов проклясть Севастьянов, не чувствуя, сколь коварно она въелась в него. Та "крайняя внутренняя противоречивость глобализации", и размывающей этничность, и провоцирующей всплески национализма, — о чем говорят авторы доклада "Русский фактор"...", — связана не с принципиальными идейными разногласиями "между либерализмом и национализмом", как поначалу можно подумать, а с противоречиями в ходе самого капиталистического развития — с его неравномерностью, монополистичностью и внутренней конкуренцией. В силу чего востребуется и "чистый", надэтнический либерализм, и "доморощенный", "самодельный", "кустарный" — в форме национализма (хоть бы и с религиозно-фундаменталистской окраской), который вспыхивает в первую очередь в странах-аутсайдерах (или в более бедных, отсталых республиках, автономиях какой-либо федерации). Так что не будет ошибкой сказать, что непременная антиимперскость националистических (даже национально-освободительных современных) движений, если отбросить эмоционально-идейный, лозунговый, романтически-вольнолюбивый флер, есть отражение антимонополистской внутриформационной борьбы. Стремительный рост противоимперских настроений то и дело не обусловлен усилением национального гнета в политике государства. Этот гнет может, напротив, явно слабеть (или даже отсутствовать), меж тем как подымают голову разнообразные национализмы. Примеры тому — история национализма на окраинах поздней Российской Империи или же позднего СССР (и даже славянских национализмов в поздней Империи Османской). Причины подспудные, общеисторические и прежде всего борьба капиталов ищут себе то культурных, то религиозных "сверхмотиваций", твердя о "тюрьме народов", но держа в уме новоформационную, национально безликую практичность.
     Национализм победивший неудержимо и явственно уже космополитизируется — по логике развития своей социально-экономической базы. "Люди, освобождающие или объединяющие своих одноплеменников в XIX веке, хотят чего-то национального, но, достигая своей политической цели, они производят лишь космополитическое", — замечал К.Леонтьев, видя, что "освобожденные или свободно объединенные одноплеменники", одержав политическую победу в своей национальной борьбе, тут же, взамен укрепления и расцвета своей национальной самобытности, смешиваются "в общем типе прогрессивно-европейского мещанства". Это наблюдение беспристрастного "анатома и физиолога национального вопроса" остается действительным по сей день. Разве что "распространение космополитической демократизации" средствами национализма, "племенной политики" выливается нынче в повальную американизацию, духовно пониженную даже в сравнении с "европейским мещанством" XIX века...
     Полагая "национальную политику", повсеместно сплавленную с "принципами 89-го года" (буржуазной французской революции), только приемом или же предварительной формой "республиканского космополитизма", К.Леонтьев указывал как на самообман многих исступленных националистов, так и на слепоту иных их противников. "...Случалось нередко, — писал он, — что эгалитарные демократы, т.е. именно те люди, которые ищут наиполнейшего однообразия всемирной жизни (по-сегодняшнему — глобалисты. — Т.Г.), препятствовали, противились... национальным движениям и этой национальной политике, не подозревая даже, что политические националисты будут им превосходными союзниками, предтечами, уготовляющими и уравнивающими им дальнейшим путь" (здесь и далее в цитатах курсив К.Леонтьева. — Т.Г.).
     Любопытно, что эти, исторически документированные прозорливые суждения гениального русского мыслителя, развитые им в целом ряде работ, не используются ни в одной современной дискуссии о национализме: нелицеприятные и для либералов, и для русских националистов, они остаются тщательно не замеченными и той, и другой стороной. Вот и такой обличитель русского национализма, как доктор философских наук С.Королев, советует Севастьянову да Баркашову изучить... в общем-то банальный "джентльменский набор" властителей дум "Интернационала культуры": "читайте Николая Бердяева, читайте Георгия Федотова, читайте... Владимира Соловьева..." Но когда б хоть самим Королевым, по долгу профессии, освоены были жгучие, не в бровь, а в глаз обоим станам мысли "консервативного" К.Леонтьева, то, возможно, мы бы в энный раз не встречались с таким ребяческим и развязно-психологическим объяснением природы национализма, как якобы личный комплекс неполноценности носителей его (будь то А.Севастьянов, А.Макашов или пр.), — то есть с пошловатым уходом от существа проблемы и переводом ее в элементарный, внеисторический, обывательский план. Между тем история современная — реализация "племенной политики" в бывших республиках Советского Союза — предъявляет несчетные доказательства суровой леонтьевской правоты — всю "западообразность" национальной самобытности формально суверенных новообразованных государств.
     Говоря о неразрывности национализма и либерализма, не смутимся политическими формами, национализмом исповедуемыми. Тут возможна хоть бы и "монархия" — солоневичева ли "интеллигентская" с наследственным, но не богопомазаным монархом; солоухинская ли лабазная — с расписным самоваром и маковками церквей; ханжески ли постническая с симбиозом олигархии и теократии и т.д. Но это все — лишь декор прихотливой сегодняшней демократии, конкурирующей с наготой своих же классических образцов. Ротшильд в косоворотке, путана в кокошнике да кадильный дым над фасадным — вышедшим из евроремонта — этнографическим музеем "русской культуры" исчерпают, я думаю, "национальное своеобразие" чаемого националистами "русского национального государства", хоть бы и "русской монархии", вызываемой нынче "на бис".
     
"КОСМОПОЛИТИЗМ ДУХА"      
     "Как это люди ищут одного, а находят постоянно совсем другое?" — спрашивал К.Леонтьев, срывая с политического национализма его "лженациональную маску", раскрывая "искусно выбранный псевдоним" космополитической демократизации. "Политические результаты видны. Течение событий ясно, хотя и весьма извилисто. Причины загадочны..." — писал он, надеясь, что когда-нибудь выяснит их "особая, не существующая, кажется, еще... наука, которую можно бы назвать социальною психологией" (здесь и далее курсив в цитатах леонтьевский. — Т.Г.).
     Но Леонтьев и сам объяснял причины "великого и почти всеобщего самообмана" племенных, националистических политиков — будь то итальянцы, немцы, юго-славяне, греки... Причины, возникшие в новейшую историческую эпоху, непохожую на "времена св. Сергия Радонежского и князя Ивана Васильевича III", на времена Жанны д'Арк (и т.д.) — когда "национальный патриотизм" сопрягался с иными идеалами, нежели те, что царят "в умах современных вождей". "Национального не искали тогда сознательно, но оно само являлось путем исторического творчества", — отмечал К.Леонтьев (мысль, на свой лад подхваченная поздней Н.Ульяновым). "Тогда, — продолжал старый мыслитель о веках XIV — XVII, — важны казались права веры, права религии, права Бога; права того, что Владимир Соловьев так удачно зовет Боговластием. В XIX веке прежде всего важными представляются права человека, права народной толпы, права народовластия. Это разница".
     Рационалистически осознанный "национальный патриотизм" слился с "прагматизмом глобальной идеи" (можно сегодня сказать) как порою болезненный для нее, но необходимый ей инструмент. Как ее залог и приспешник. Временами — "колючий" приспешник. Ибо (если не оставлять леонтьевского языка) при "ослаблении религиозных чувств, распространении идей равенства, усилении индустриального движения... торжестве общеевропейских демократических мод и обычаев... всеобщем сходстве воспитания в классах правящих" сохраняется "не отстранимый все-таки ничем (и всего менее равенством и равносилием) антагонизм интересов. Местных интересов. В силу которых взаимный "космополитизм духа, вкусов, нравов и т.д." не исключает "ни взаимной ненависти, ни всякого рода ожесточенной борьбы, ни даже кровавых схваток... столь сходных между собою" конкурентов... Но это борьба — в рамках единой парадигмы, в отличие от национальных движений, "изгнаний иноземцев и иноверцев" в прежние времена. И — борьба, для самой парадигмы этой жизнетворная...
     Чуждый марксистской фразеологии, К.Леонтьев, говоря о парадоксе национализма, не сказал прямо лишь одного: что национализм всегда и везде буржуазен (от рождения своего — до своего "гроба исторического") и что в этом-то ключ к неизбежно-космополитическим плодам его. Хотя это, конечно, следует из написанного Леонтьевым образа "среднего европейца" нового времени, эдакого националиста-космополита в одном лице (которого русский мыслитель считал "оружием всемирного разрушения", предвидя весь сегодняшний кризис либеральной цивилизации — вплоть до запоздалых выводов "Рио-92").
     "Русский националист признает буржуазные, капиталистические отношения в качестве само собой разумеющихся", — обронил, не чураясь классовой фразеологии, современный политолог С.Кургинян. И сказанное им подтверждается всеми партийными программами русских националистов с их культом частной собственности, получающей даже религиозное освящение (вопреки святоотеческому учению на этот счет). Отсюда — и глубокий антисоветизм русских националистов — как староэмигрантских, так и новейших, здешних. Антисоветизм, не менее лютый, чем у радикальных либералов.
     Между тем множество простодушных сторонников, симпатизантов русского национализма слепо уверено, что "русское национальное государство" с этнически чистым правительством есть автоматически и "царство Правды", "царство социальной справедливости" в идеальном народном смысле слова. А сегодняшняя публицистика менее всего помогает простодушным взять в толк, что "по окончании всех этих племенных... счетов и разграничений во всей силе своей поднимется всенародный социальный вопрос" (К.Леонтьев).
     Роковой этот вопрос националисты пытаются "перекрыть" лозунгом "единства нации", "национальной солидарности", реалистичным и эффективным, однако, только перед лицом иноземного нашествия и бессильным, абсурдным в сегодняшних российских условиях, заведомо исключающих возможность "социального мира". (НАШЕСТВИЕМ ИЗНУТРИ СТРАНЫ назвала я три года назад суть дела.) Пустота и нежизненность русско-националистической "идеологии" подтверждается всякий день, как и сущностная неоппозиционность ее нынешней власти — тоже, верно, заботящейся о "единстве" нации путем введения единого 13-процентного налога...
     
КВАЗИГОСУДАРСТВЕННИКИ      
     То, что есть в национализме идеологического, сводится в итоге именно к "правам человека", пусть подразумевается при этом человек одной определенной национальности.
     Либерализм говорит просто: человек (и его интересы) — превыше государства (и его интересов). Словно бы человек — сам себе государство со всеми властными возможностями последнего и сам, без Государства, способен защитить себя... (Впрочем, для либерализма человек сам себе не только государство, но и Бог — согласно доводимому до края гуманизму.)
     Национализм, с виду, более играет в "соборность", пряча свое божество — тот же Индивидуализм — в оперную толпу "нации". "Нация — первична, государство — вторично", — твердит всякий русский националист. Он твердил это весь ХХ век — и "в изгнании", и в здешнем подполье, и на шабаше "гласности", — будучи тупее даже германских националистов, выдвинувших все-таки: "Дойчланд юбер аллес!" Что нация не создаваема, не утверждаема вне государства, что она без него неизбежно расточается и в плоти, и в духе, — русские националисты не знают ни из всемирной истории, ни из нашей сегодняшней катастрофической практики. Похоже, что всякое государство, над которым абсурдным образом должна "возвышаться" нация, пахнет для русских националистов "империей": государственный опыт русских, исторический стиль их государственной жизни пугающей тенью бежит по пятам "нациелюбивой" мысли.
     И тут приходится решительно возразить против странных положений доклада группы А.Миграняна, где значится: "... всякий русский националист — государственник"; "...государственнические настроения, составляющие одну из основ русского национализма..." и даже: "...призывы русских националистов сохранить империю..." — о тех, кто в 1990-91 годах протестовал против суверенитета РСФСР и распада СССР. Что до последней, разительной передержки, то ведь эдак в националисты записать можно хоть бы Минина с Пожарским, не желавших распада страны в Смуту XVII века, — чего не делает даже А.Севастьянов, ограничиваясь фантастическим перечнем "русских националистов", как то: Пушкин, Грибоедов...
     То ли авторы доклада "Русский фактор"..." нарочито льстят русскому национализму, то ли не в состоянии с политической точностью определять понятия?
     Невыясненность или расширительное толкование термина приводит к искажению реальной картины расстановки политических сил. В самое последнее время, по моим наблюдениям, иные из действительных русских государственников и патриотов своей нации стали — для простоты своего размежевания с демократами-русофобами? — тоже подчас именовать себя русскими националистами. Надев чужую терминологическую шапку, они формально увеличивают армию, к которой не принадлежат. С этим нередко сталкиваешься, читая так называемую русскую патриотическую прессу. Любопытный пример тому — недавняя статья "Апология национального эгоизма" ("День литературы", №7 — 8 с.г.), автор которой, Михаил Смолин, думает, что он — националист, хотя, если вникнуть в его текст, вряд ли является им.
     Отсутствие должного обозначения для исповедников "той Русскости, которая и создала для себя огромный мир — Русскую Империю", для противников "демократической государственности" (вроде данного автора) — свидетельствует о слабости современной русской теоретической мысли. Слишком интуитивной, полуслепой, не нашедшей себе законченных форм и четких философских горизонтов... Оттого-то порой эта жаждущая Русской Идеи, русской Альтернативы (в мировом ее действии) русская мысль и вступает в нелепый компромисс с "русским национализмом", не сознавая, что это компромисс с тою же "демократической государственностью", с тем же либерал-космополитизмом.
     Может быть, этим мнимым националистам уместнее бы называться державниками-русофилами, естественно допуская, таким образом, в свой традиционный круг представителей разных наций, которые убеждены в немыслимости государственного бытия Великого Отечества без движущей творческой роли русских?
     Впрочем, бился над должным термином — противовесом "национализму политическому, государственному" — еще и К.Леонтьев, когда выдвигал понятие "национализма культурного", подразумевая, по сути, вовсе не национализм, который, по его же словам, "своеобразным, т.е. культурным", не бывает.
     (А сегодня стоит, быть может, даже пожалеть, что придуманное В.Третьяковым словечко "третьеримцы" родилось в пародийном ключе. Ибо в нем-то содержится все-таки указание на особый тип русского философско-державного умоначертания, к национализму непричастного...)
     К сожалению, тенденция размывания вещей заметна у всех нынешних участников обсуждения "русского вопроса", все более сводимого к русскому национализму. Дискутирующие стороны либо с отвращением (как уже говорилось) приравнивают русский национализм к нацизму, не обращая внимания, кстати, на имперский пафос последнего (нацизм Рейха!); либо переводят русский национализм в разряд самых здравых и благородных умонастроений — как единодушно делают это А.Севастьянов ("... национализм есть любовь к своему народу и забота о нем") и Г.Попов ("Заботу о своей нации называют национализмом. В национализме, на мой взгляд, ничего отрицательного нет"). Безоценочные же вроде бы Мигранян со товарищи, легализируя русский национализм, подверстывают под него не только имперское сознание, но и, как справедливо заметил уже В.Холодный, всякое небезнациональное патриотическое чувство, все проявления "русского фактора" в политике — и тем самым, по сути, снимают с обсуждения конкретную политическую проблему. (Что становится особенно явным, когда они вводят в оборот вовсе не здешнюю "концепцию надэтнического "гражданского" национализма", свойственного, например, "американской нации".) Впрочем, подспудное снятие острой проблемы выражается у миграняновской группы в признании факта "русского национализма" при непризнании существования самой русской нации. Которая ко времени распада СССР еще, по словам докладчиков, "не сложилась. У русских фактически не было опыта создания национального государства и жизни в нем". Таким образом, по всей логике "французской" концепции нации (чуждой русской традиции понимания предмета), и Российская Империя (русское централизованное государство), и СССР отрицаются в их русской (русскими обеспеченной) государственности, но зато провозглашается "русский национализм" без русской нации.
     Тут уж мы нечаянно выходим на новую формулу: национализм — первичен, нация — вторична?..
     Но абсурдность ее вполне (хоть игриво, быть может) согласуется с моим представлением об Индивидуализме как божестве националистов, сколько бы они ни кричали о первичности нации, то есть некоей общности.
     Гласный же их посыл: "Нация — первична, государство — вторично", — то есть постоянное принижение государства, заведомо подчиненная его роль, как будто противоречит насущной для националистов задаче — "создания русского национального государства" (которую разом видят "на повестке дня" и А.Севастьянов, и Мигранян с коллегами).
     Но это противоречие — мнимое. Ибо названное "создание" есть на деле этап разрушения. Государственного разрушения России (СССР — РФ — какая-нибудь "Русская республика" — вот нисходящие ступени нашего государственного бытия).
     На разрушение или весьма эфемерное существование обречено, в свой черед, и само "русское национальное государство", возникни оно — как того ожидают "государственники"-националисты вместе с "государственниками"-либералами. Эфемерное существование, ибо ждет его потопление в хаосе эгалитаризма, глобализма или мондиализма. Речь ведь идет о таком "обретении новой идентичности России" (выражение из миграняно-коллегиального доклада), которое подразумевает "государство" без самобытной государственности — как можно то наблюдать в новообразованных "странах Балтии", Украине и т.д. Правящая в таком "государстве" национальная элита (даже и выписываемая из-за океана) призвана, по существу, играть роль надсмотрщиков в колониальных владениях, тешащих себя бумажным "суверенитетом".
     Такова логика либеральной — глобалистской — идеи, в русле какой развивается "русский национализм", выдвигая точно таких же — условных — "государственников", как и мимикрирующие под "национальный патриотизм" либералы.
     Ведь и для тех, и для других "государственников" государство — вторично как ценность. Не входит в систему приоритетов, обязанное поступаться собою то ради "нации", то во имя "прав человека" (что в конечном счете одно!). Философия этой "вторичности" есть сердцевина либерально-демократического мировоззрения, чуть причудливо только воспринятая национализмом.
     Либеральное пренебрежение к государству, желанье смотреть на него как на жалкую собачонку, подвластную воле "суверенного", хоть бы самого вздорного человека, даже лижущую ему руки (а на деле-то и недочеловека — от наркомана до вырожденца из сексуальных меньшинств), — связано, конечно, с извращенным представлением о государстве как непременном "чудовище", человеку враждебном, как "машине подавления" ("вседавящее государство", по слову Е.Ихлова), как роботе-полицейском. (Так же, в свою очередь, извращает либерализм и представление о личности: не система связей, но система отъединений, по-либеральному, определяет ее).
     Либеральная идея старательно убирает из массового сознания представление о тайне государства как тайне творчества. Отрицание этой тайны (государственного творчества) в пользу рационалистически устроенной "машины" позволяет универсалистам отрицать "русский путь", "английский путь" и т.д., глумливо внушая тем же русским, будто " велосипед" их, русского, государства отменно кем-то сторонним изобретен. Универсальный, конечно, велосипед!
      Одиознейшее в этом смысле произведение либеральной публицистики последнего времени — статья Е.Ихлова в "НГ" от 8 июля с.г., где автор со всем просвещенным невежеством издевается над мыслью В.Аксючица о "сакральности (подлинного. — Т.Г.) государства", уверяет, будто "собственные великие правители" нанесли "русскому народу ущерб", сопоставимый с нанесенным "только самыми лютыми завоевателями — ордынцами и гитлеровцами", и, наконец, принципиально уподобляет великую державу библейскому "зверю с 10 рогами, семью головами", утверждая, что "священная держава" — это даже не "саблезубый тигр", а "святой динозавр"...
     Отношение либерала к государству — безусловно цинично, хотя цинизм, грубую примитивность, тупую бесчеловечность приписывает либерал недоступной для него сути, функциям, задачам самого государства. Государства как такового, нарочито не рассматриваемого в его видах, типах, национальных и исторических особенностях — словно бы оно постоянно равно себе: от времен пророка Даниила, до, положим, советской эпохи...
     Такое отношение со стороны либералов естественно укладывается в их всестороннюю "враждебность к историческим началам, в дисциплине которых вырос тот или другой народ", и конкретно — русский народ с его "великим государственным инстинктом", "великим государственным тактом" (К.Леонтьев) и верою в Богоданность, Богоустановленность (а не зверино-дьявольскую природу) государства.
     Вечный "демократический" упроститель, либерал не осваивает феномены сложные, а просто отрицает их, представляя "пареной репой" хоть бы сам Божий замысел о мире. Потому-то из всех теорий государства (содержащихся и в русской философии) подхватил он легчайшую — марксистскую с ее образом "машины" и прогнозом "отмирания государства" — правда, не в "коммунистическом далеке", а уже сегодня, в пределах "нового мирового порядка", "единой Европы" (и т.п.), где признана лишь "свобода в однообразии", которая есть деградация некогда содержательных (государственных) форм.
     Один из апологетов такого, своеобразного, конечно, отмирания государства ради примитивной, полицейского толка, планетарной диктатуры Л.Ионин видит в этом процессе даже и прямо "праздник жизни". "Праздник жизни, — пишет он, — называется "глобализация". Она предполагает, радостно объясняет он, "потерю суверенитета" как явными жертвами "праздничного" этого процесса — вроде России, так и его субъектами, "равноправными участниками". "Дилемма, которую мы пытаемся решать вот уже десять лет: сохранять самостоятельность или не сохранять самостоятельность, — ложная дилемма, — утверждает Л.Ионин, — ...для России остается один выход: не цепляться за призрак автономии..." ("НГ-Сценарии", № 3 с.г.).
     Но не все либералы столь бесстрашны и откровенны, как этот защитник наших "долгосрочных и жизненно важных национальных (!) интересов". Ибо: наших ли? — легко возникает вопрос... Ведь они, эти "интересы", требуют от страны "отдать часть своих суверенных прав", а, как предсказывал строгий К.Леонтьев, должны быть оплачены отказом "от... в принципе всех местных отличий... всех, сколько-нибудь чтимых, преданий". (Стоит внимания, что Л.Ионин тоже цитирует К.Леонтьева — но для пропаганды самых что ни на есть антилеонтьевских идей. "... Сейчас, — пишет он, — для того, чтобы решать задачи вхождения России в современную глобальную цивилизацию, необходимо подморозить Россию". Это использование крылатого реченья "знаменитого публициста", как называет Леонтьева очередной "доктор философских наук", вполне укладывается в режим цинизма, освоенный ультралиберальной мыслью.) Что же касается "жизненно важных интересов" отказавшихся от "своих суверенных прав" государств, то Жумагул Сааданбеков, к примеру, предостерегает в "Содружестве НГ" , №2 с.г.: "Выгоды от глобализации распределяются крайне несправедливо", для множества стран они "абсолютно несопоставимы с выгодами от глобализации, которые извлекают транснациональные компании (ТНК) развитых государств". И ему вторят В.Милитарев и В.Сергеев в "НГ" от 27 июня с.г.: "...Процесс глобализации приводит к выигрышу инновационного сектора и к улучшению жизни капиталистической элиты, включающей капиталистов, топ-менеджмент и высокопоставленных специалистов, но в целом понижает уровень жизни большинства населения..." То есть разные авторы "сегодняшними реалиями" подтверждают стодвадцатилетней давности прогноз того же К.Леонтьева, что глобальный альянс ("новое Все-Европейское государство" и тому подобные слияния) был бы "не чем иным, как самым простым торгашеским трактатом, от которого выиграли бы только богатые купцы всех стран, и без того благоденствующие". "На розовой воде и сахаре, — продолжал К.Леонтьев насчет ионинского "праздника жизни", — не приготовляются такие коренные перевороты: они предлагаются человечеству всегда путем железа, крови и рыданий!.." И вот современные авторы (в июньской "НГ") говорят: "глобализация мировой экономики" порождает "острейшую проблему: что делать с "лишними" миллионами людей?" Лишними на вселиберальном "празднике" глобализации!
     Идеальный, классический либерал "без страха и упрека" — словно сошедший с самых жгучих страниц К.Леонтьева, — Л.Ионин битым словом призывает "поступиться принципами" национальной, государственной жизни, уверяя, что для России точно так же нет альтернативы глобализации, как для какого-нибудь княжества Монако. Откровенность такого антигосударственика, не играющего "в бирюльки" суверенитета (политического, экономического, культурного), может ошарашить приготовишек, "младшеклассников" русского национализма. Вовсе не чуждый им, но "продвинутый" автор им, пожалуй, покажется даже не циником — марсианином и "уж точно" не парой А.Севастьянову (хотя нельзя поступить остроумней, чем "НГ", дающая р я д о м этих двух "антиподов")... Куда изощренней, конечно, то проявленье цинизма в отношении к государству, что выражается в либерально-демократической идеализации государства именно в фазе его вырождения (той же нивелировки и потопления в рамках "Европейского дома") с романтизацией заведомо мнимого "суверенитета". В этих целях с небрежностью смешиваются понятия "государство" и "государственность". То есть пустая, анонимная форма — с формой оригинально-содержательной и, стало быть, нетиражируемой, неповторимой. И вот статус подлинного, суверенного государства присваивается безличной юридической структуре (с более или менее сильным полицейским аппаратом), которая ничего не знает о творчестве" то есть ”своеобразном стиле культурной государственности” (К.Леонтьев), а, напротив, бредит "глобализацией", вхождением в чужеземные потопляющие структуры и называется однообразно — "правовым государством". Созданное не естествено-историческим, а юридическим путем (без упорной борьбы и закалки в вечно "неблагоприятных исторических обстоятельствах"), оно заимствует с чужого плеча все идеологические и ритуальные одежды (вроде мантий и плоских треуголок теперь уже и российских судей — вытащенный из давным-давно траченого молью западноевропейского средневековья антураж, скомороший характер которого проступает особо, когда мэтры в величавых хламидах и с цепями на груди всепослушно зареклись от вынесения смертных приговоров торжествующим Чикатило — безусловным субъектам "прав человека")...
     Нет сомнения, что таким именно, "правовым", мыслится и "русское национальное государство", наконец-то и сформирующее "русскую нацию", как надеются "либеральные государственники" типа А.Миграняна, а с ними и русские националисты, для которых полнота "национального самознания" неотрывна от капиталистической базы с ее "правовою" надстройкой. (Впрочем, судей, возможно, оденут в охабни — по крайней мере на первых порах.)
     Ясно и то, что реальные "громкие права" (Пушкин) делегированы будут не какой иной, как "аристократической" (по Севастьянову), личности, громыхающей "национальной платформой" в чисто кастовом интересе. Ибо эта платформа знает и понятие "быдло" (см. селекцию А.Севастьянова и других "отцов нации"), которое распространяется и на самих русских, ежели они "национально-индифферентны", а точнее — ненационалистичны.
     Русско-националистическая "забота о своей нации" — это только дымовая завеса над либеральным индивидуализмом со всей его глобалистской перспективой. Тезис: "Нация — первична, государство — вторично" отделен от либерального тезиса: "Человек — превыше государства" лишь пологой ступенькой, с которой тут же "незаметно" соскальзывает к полной и откровенной "демократической" перевернутости иерархической вертикали мирозданья.
     
"НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПАТРИОТИЗМ" ДЛЯ РАСЧЛЕНЕНИЯ СТРАНЫ      
     Русско-националистическое понимание государства исключает возможность "возрождения русской нации". Для такого возрождения эту нацию необходимо "вернуть в культуру создавшей ее государственности" (К.Леонтьев) — государственности имперского, или Со-юзного, типа, которая именно и выпестовала русских как великую нацию, ибо соответствовала самому психоскладу великорусского племени. Племени, скучавшего "вариться в собственном соку" и жаждавшего чужого материала для своего самовыражения путем творческого усвоения этого материала и такого, "опосредованного", сложного утверждения себя.
     В этом свойстве русских можно видеть и силу, и слабость, вот только отменить его невозможно, и, значит, надобно считаться с ним. "Восприимчивый характер славян (и прежде всего — русских — Т.Г.), — замечал Герцен, — и большая способность усвоения и пластицизма делают их по преимуществу народом, нуждающимся в других народах, они не вполне довлеют себе. Оставленные на себя, славяне легко "убаюкиваются своими песнями", как заметил один византийский летописец, "и дремлют". Возбужденные другими, они идут до крайних следствий; нет народа, который глубже и полнее усваивал бы себе мысль других народов, оставаясь собой".
     Да, нужно огниво, дабы высечь этот огонь. Что делать! Но иные, быть может, не воспламенятся ни при каких кресалах. Или не дадут столь "глубокого и полного" огня... Но главное — этот герценовский анализ, разделяемый многими нашими мыслителями прошлого, ясно указывает на неспособность или непригодность русских к национализму — их психо-природную отчужденность от него. (Плюс православие, — можно сюда добавить.) В этом смысле всякий, пусть и самый чистокровный, политперсонаж, объявляющий себя "русским националистом", выглядит разве что доисторическим племенным ископаемым или простейшим организмом, русского духа (еще?) не сподобленным...
     "Великий государственный такт" великороссов Герцен, не противореча К.Леонтьеву, комментировал, в частности, как удивительную "государственную пластичность" России, "сильно обнаруживающуюся в стремлениях раздастся, не теряя единства".
     Русские националисты не ведают о русской "способности усвоения и пластицизма", о тайне "самостоянья" (Пушкин) при открытости русской нации для усвоения себе "мысли других народов". Эту открытость для творчества, для обогащающего сотрудничества "национальные патриоты", наравне с либералами, хотят заменить открытостью для подражательства и линейной зависимости. Для того, чтобы русским, усреднившись с "цивилизованным миром", именно перестать быть самими собой. Думаю, либералы — честней, не называя подобное русско-национальным возрождением и зачастую прямо переводя разговор на нацию политическую (равную "населению", сумме "налогоплательщиков"), отвлеченную от конкретных этно-культурных корней. Легализируемый сегодня иными из них "национализм политический, государственный" — вполне по К.Леонтьеву — откровенно "становится губителем" национально-культурных начал. "... "Русский фактор", — как, разумея правление Путина, допускают или обещают Мигранян с соавторами, — будет использоваться... дозировано и исключительно инструментально — для легитимации и консолидации режима".
     Каковы бы ни были прогнозы отдельных политологов о неизбежном росте русского национализма, русский народ (и собственно великороссы) ненационалистичен. И, кстати, сама ксенофобия, если проявляется у него, то имеет не расовые, как пытаются их толковать, а социального и духовного рода причины, чураясь не "формулы (инородческой) крови", но "формулы духа", несовместной с духовным фундаментом русских. В этом смысле и денационализированность множества нынешних русских, опасна для нации в целом как духовная всеядность, в результате которой русские из могучего прежде субъекта ассимиляции превратиться могут в ее безответный объект.
     Русские националисты же, вопреки внешней видимости, именно духовно всеядны. Отчего и бытуют средь них и славянское язычество, наряду с православием, и германские культы, и разноцветье восточно-азийских сект, и то постхристианское (по существу) демократическое идолопоклонство ("правам", "суверенитетам", регламентациям), о котором шла речь. Национальная бессодержательность первым делом и выступает как духовная бессодержательность, вынужденная прибегать то к слепым и формальным археологическим раскопкам, то к обезьяньим заимствованиям.
     Духовно пока еще содержательный в достаточной своей части, русский народ традиционно ненационалистичен. Что не означает, конечно, "космополитичности" его. Усложненная, "алгебраическая" формула этой мысли выглядела бы так: не националистичен, а значит — не космополитичен. Не готов к "новому мировому порядку", и поэтому более, чем "перековке", подлежит уничтожению — чтобы, в сущности, без него, налегке войти "новой России" в "цивилизованный мир".
     Русский народ явно приходится "подымать" на русский национализм. Лишая его даже и "несравненного права — самому выбирать свою смерть" (Н.Гумилев). Обнадеживаясь ретивостью "русской по крови" интеллигенции простодушно, тщеславно ступить на любую заболоченную тропу...
     Потому-то, пожалуй, отрадно, что призыв "Берегите русских!" (и прочие трогательные словеса) прозвучал из уст такого строителя "русского национального государства", как "русско-националистический" грек Гавриил Попов, известный в своей недавней "античности" в качестве "прораба перестройки" — из самых, что ни на есть, правофланговых тогдашнего фронта разрушительных работ.
     Я называю отрадным его появление на новом поприще не из доверчивости к очередному "прозрению" теперь уж прораба "русского национального государства", а оттого, что, быть может, такой, выкованный под "маму-козу", сердобольно-заботливый голосок способен насторожить иных простодушных поклонников русского национализма, вдруг почувствовавших себя в объятьях негаданного союзника. Взявшего себе именно псевдоним (по слову К.Леонтьева) русско-национального патриота...
     Такой союзник естествен (как естественна и легализация русского национализма в докладе миграняновской четверки), если видеть в национализме именно технологию либерального процесса, выходящего на определенный этап — этап прямого встраивания России в глобалистский проект. С этой точки зрения, дорог (пусть порою немножко и горек) всякий национализм на российском пространстве — от чеченского (издавна симпатичного, скажем, свободолюбцам "НТВ") до русского (овладевшего сердцем Г.Попова): надо лишь дождаться полного вызревания его плодов.
     Но, похоже, к этой суровой мысли не готов даже наиболее прозорливый — среди участников дискуссии — противник русского национализма В.Холодный. Он полагает национализм и космополитизм тенденциями параллельными, хоть и равноопасными: одна сулит "варварский нацизм" и "длительный период мирового варварства"; другая — "интеллектуализированный геноцид", направленный против "многих "лишних" народов”... Спаянность же этих тенденций, иерархическая соотнесенность их как двух стадий единого процесса этому автору, кажется, не видна. Удивляясь заявленным ныне "различным оценкам" русского национализма со стороны либералов, то есть лояльным и приветственным порою оценкам, он не заметил прагматизма этой метаморфозы. А именно: что речь-то идет о расчленении России. И Гавриил Попов, например, вовсе не скрывает этого. "Анатолий Стреляный, — пишет он, — высказал абсолютно правильные мысли. ...Только русский национализм и ничто другое мог разрушить СССР. А с чем я не согласен, так это с его заключительным тезисом: теперь русский национализм добьет Россию. Но не Россию, а Российскую Федерацию, как и прочее наследие социализма" ("НГ". 26 апреля с. г.).
     Ясно, что и Г.Попов считает Россией "нечто вроде Москвы с огородами". Ну а более обширная территория есть "наследие социализма", которое, как и всякое н а с л е д и е (корни, традиции, "исторические начала" народа и государства), как в свое время "наследие царизма" (Российскую Империю), либерал не может не сокрушать. Во имя "свободной", исторически девственной пустоты, которую легко "интегрировать" в некую бескорневую, безнациональную "надисторическую" систему ... "Та исполинская Держава, которой мы сыны" (К.Леонтьев) всегда была и есть для либерала некое мрачное наследие — царизма ли, коммунизма ли, — с которым он никогда не примирится! Тут — и метафизика либерального Духа Разрушения, и конкретная политическая задача, которую обслуживает наш "межрегиональный" грек, раскинувший ныне палатку с глумливою вывеской: "БЕРЕГИТЕ РУССКИХ".
     На вывеску, однако, сбегается "кровно-русский" простак из отряда националистов. "...Объективная истина, — умиляется тот же А.Савастьянов. — обладает такой силой обаяния, что Гавриил Харитонович (которому не откажешь в блестящем уме) не мог не признать ее внутренне, наедине с собой. ...Будучи человеком не только мудрым, но и в высшей степени информированным, он, очевидно, знает что-то такое о ситуации в мире и на российском политическом Олимпе, что подвигло его стать глашатаем той самой объективной и обаятельной истины, имя которой — "русский национализм".
     Да, не иначе, как обаятельные истины определяют сегодня "ситуацию в мире" и господствуют на пленительном для Севастьянова "российском политическом Олимпе"! Сугубо обаятельные истины!..
     "Что именно узнал экс-мэр Москвы? — суетится восторженный "идеолог русского национализма". — С какой целью поспешил выступить?"
     Да то, пожалуй, и "узнал", что отчасти изложено на этих, вдалеке от "Олимпа" набросанных страницах! Ну а цель-то уж черным по белому обозначил борец с "наследием"! Разве что остается добавить саморазумеющееся за нею: "добивание" или расчленение "Российской Федерации" есть вместе с тем и обезлюживание этого государства, добивание самих русских, как и других народов РФ. Опыт расчленения СССР или СФРЮ прекрасно доказывает: вместе с гибелью государства гибнет и его народ, та самая "нация", которой так преданы господа националисты.
     Что же касается А.Стреляного, не вполне угодившего Г.Попову, то его можно оспорить не во втором, а в первом его тезисе. Ибо не столько русский национализм (слишком тогда туманный, зачаточный при всех провокациях со стороны "русской творческой интеллигенции"), сколько национализм, организованный в "окраинных" союзных республиках, разрушил СССР — при (безыдейной) "усталости от империи" (как сказал бы старый евразиец П.Сувчинский) русских, утративших пассионарность. Собственно же русский национализм как основная движущая сила востребуется именно для добивания Российской Федерации, которую либеральное "мировое сообщество" в силах заглотнуть лишь по частям. Ну а ради такого великого, глобалистского Либерального Дела как Г.Попову (уж давненько, вослед Бжезинскому, наметившему деление отчей нашей земли на некие "оптимальные" округа), — как ему не "слюбиться" с А.Севастьяновым (и т.п.)? Как не сплотиться всему разномастному "Интернационалу культуры"?