|
ХОЛМ КРЕМЛЯ Александру Стручкову Сергею Васильеву Вот холм стоит. Звон башен на холме. Ступени храмов — лестница витая. И сколько нас — во славе и во тьме — прошли по ней, идут и в звоне тают. Вот холм летит. И в золотом огне витают души в стовековом зове. И нам здесь быть: вам — страдникам, и мне. Нам черпать решетом любовь из крови. Но нет другого для Руси пути, как нет возврата по спирали века. Звени, судьба. В сто сотен лет гуди, вызванивая в Боге человека. Друзья мои! Высокий путь — не зрим. Путь в темноте — насквозь пронизан стоном. Но с нами — Бог. Вернее — с Богом, с Ним восходим мы по лестнице со звоном. Под нами нынче осень и зима, Москва — от зова душ,от слов любви густая... Вот холм Кремля. И с этого холма видна вся Русь — по-прежнему Святая. ПО ОКОЛИЦЕ ЛЕТНЕГО РАЯ Солнце взошло! Удивление это. Весело! Охи и вздохи привета. Вот и пришло бесконечное лето в синих березах, в застойных дождях. Белое — словно ромашек оконца с жаркой улыбкой счастливого солнца, с каплями влаги по всем волоконцам — в трелях лягушьих, в дроздах, в соловьях. В эти минуты по юной дороге ты подходила стезей босоногой. Господи! Как мне про легкие ноги точно и нежно и чисто сказать?! Видели вы, как лучи на рассвете плавно скользят сквозь цветущие ветви? Слышали в полдень танцующий ветер? Пили впотьмах родниковую гладь? Нитки рябин оплетают лодыжки. Розовых пяток над травами вспышки. То ли танцует, а то ли вприпрыжку мчится над бездною жизни земной. Я же стою — навалясь на жердину. Зной утирая — в сомнениях стыну. К Духу Святому, к Отцу, к Его Сыну строится слово мое надо мной. Силы земные! Взгляните на ваше чудо созданья — детеныша пашен, дочь луговин, зеленеющих башен, в тайну окутанных как в пелену. Вами округлены груди и бёдра. В сладости губ — земляничное вёдро. Как вы в ней дышите — вольно и бодро. Как вы творите в ней мать и жену. Силы небесные! Ваши победы — цветень надежды сквозь боли и беды. Помню: она приносила обеды на лесосеку — творог и блины. И, в поднебесье глазами витая, в синем восторге смеялась: "Летаю! Ласковым голубем в небо летаю. Как наяву. А похоже на сны". Силы духовные! Ваше творенье — словно кипенье любви и терпенья. Словно малиновки майское пенье: сладко, огромно — и слезы из глаз. Вот словно луч просияла по лицам: будто орлица, но — голубица, нас преклоняя иконно молиться: горьких, смятенных, восторженных — нас. Вот он я, Господи! Жилистый, длинный, локти спецовки уткнувши в жердину, долго смотрю сквозь круженье крушины в жаркую жизнь и остуду свою. Сколько мне солнц довелось переведать! Медом обедать. И в полудни ведать: Ты, только ты — моя жизнь и победа. Солнце сегодня — во славу твою. Ну же! вздымай из воды поколенной в небо купальницу — око вселенной. В ливень волос погружай постепенно, чтобы смеялось как солнышко в дождь. Весело! горько! стоять, наблюдая как по околице летнего рая ты — до последней секунды родная — рядом со мною, но мимо идешь. ОКО Крупный ветер безумен. По алым кустам пляшут черные капли и тени. Вихрь тебе обнажает колени, сарафан уподобив листам. Ты хохочешь в шутливом смятеньи. И, присев, утепляешь ладошками ткань в травы — в перья и острые грани. И тотчас же по ткани побежала гурьбой луговая герань — закружив хороводы фазаньи. Гром ударил: огромен был день молодой. Но ничто не исчезло во страхе. Кони вились и грызлись. А птахи целовались, любились в ольхах над водой, в синей роздыми, в солнечном прахе. Так орало, стенало по весям, лесам все живое, так звало друг друга, что медвяно бурлила округа. И хоралом вздымалась земля к небесам. И взглянули мы вдруг друг на друга. Но забылось тотчас. Потому что меж нас с тонким визгом неслась кобылица. А за ней — золотой первобытною птицей — жеребец, искровенив оранжевый глаз. Зноем жажды ударило в лица. Он нагнал и за холку зубами поймал — словно коршун тетерку в полете. Круп парил — как вселенная плотен. Она билась — бесился стреноженный шквал. Но держала свой хвост на отлете. Между тем две грозы накатились. Меж них ствол ударил — слепящий и длинный. Вопль любви загремел, сотрясая долины. Но не смог заглушить ни стрекоз у межи, ни органа лягушек трясины. Ты не вздрогнула даже. Ты встала. Восторг растворил и ресницы, и губы. Не заметила даже, что грубо вихрь фазанов вспугнул — и на солнечный торг обнажил твои тайные клубы. Что за день! Ты шептала: "Апофеоз..." Это кони в лощине за ивой совершали священное диво всею солнечной мощью и звонов и гроз. И, вздохнув, шепнула: "Красиво!" И, вернув фазанов в сарафановый плен, распростерлась меж кипени пенной. И — ныряя в полет постепенно — распахнула сведенные крылья колен. ...И открылось мне око вселенной. Не усмири своей гордыни, пусть тлеет кровь в земной нови, пусть зреет хмель и спеют дыни, но ты — как в прошлом, только ныне — с улыбкой смертною живи. Когда ни совести, ни чести в друзьях, в подруге — меж годин живи с родной гордыней вместе. И тем утешься: не один. Какая яростная мука — знать, что нельзя тебе рыдать, и не подать святому руку, а подлецу ее подать. Подай! Но помни, что отныне — о всем родном в душе скорбя — одна позорная гордыня, как ангел, охранит тебя. 11.07. 2000 г. Внуково ПЕСЧАНЫЙ СВИТОК В короткий миг, когда рождалось море и солнца гибли в племенной тоске, ты с ангельскою вечностью во взоре читала книгу, растворясь в песке. А во вселенной рай кончался адом. И на случайном атоме Земли сгорали листья, словно свитки сада, в пучинах задыхались корабли. Да, нам дано лишь наблюдать сквозь пальцы: миры несутся, меркнет звездный сок и рушатся куски цивилизаций в огонь — и засыпает их песок. И ты на том песке, раскрыв книжонку, читаешь, чтоб слепить зачет из слов, как Питер Первый смертною шпажонкой людишек гнал брать приступом Азов. И, увлекаясь подвигом героя, жевала райский плод и письмена. И, пальчиком школярским ямки роя, бросала в них бездумно семена. А мне была история — пустыня. И мысль стрелой сквозила сквозь висок: что свиток войн — не гордость, а гордыня за море крови, пролитой в песок. А мне хотелось свитки созиданий читать. Но затянули их пески. И облетали кущи мирозданий под ветром человеческой тоски. Седели звезды. Капали кометы. Туманность трепетала как листок. И вдруг я слышу: "Посмотри на это!" Я пригляделся: крохотный росток! Из дикого песка, из прошлых болей себя на пекло жизни воскресил, чтобы напиться солнечною волей по воле сил — животворящих сил! И сразу небо хором птиц запело. И дождик бережливо зашуршал. И мудрая вселенная глядела с надеждой вниз — над нами, чуть дыша. И вот уже — зеленая, тугая — над синим миром яблонька плывет. И женщина, былого не пугаясь, с нее — я знаю — яблоко сорвет. И годы снова зорями прольются, и жизнью, словно садом, поведут, где рай и ад сольются — и на лица раздумьями вселенной упадут. И нет конца! Безмерен свиток знанья. Храните свиток. То высокий гимн. Твой, женщина, великая познаньем добра и зла — и выбором своим. Не было воды — да вдруг багряною тучей опрокинулась вода. Не было беды — да вот нагрянула: отворяй навстречу ворота. Не было грозы — так будто спичкою по дневному небу пронесло. Не было добра — так вдруг приспичило добрым быть... А сотворилось зло. Авелем хотел быть. Вышло — Каином. Занесло в кювет на вираже. И стоишь — растерянно, покаянно. Только поздно каяться уже. Нестерпимо снова жизнь налаживать — разрываться меж добром и злом. Вот и стонет сердце, стынет заживо — взятою судьбою на излом. УДАР МОЛНИИ Мы огнь судьбы не выбираем. Он в нас влетает — как удар свистящей молнии над маем, как божий суд, как гневный дар. И, разгорающийся бурно, огонь — как смех, огонь — как стон. И все нелепо, все сумбурно. И ты — разъят, испепелен. Но все проходит. Лишь вершина твоей обугленной души горчит — пока ее крушина листвою вновь не опушит. Далеко, в безлошадной России, пел с утра молодой соловей. И русалки зарей оросились. И с черемух летел снеговей. Боже, Боже! Какая услада нам смотреть в беспощадный простор, где как будто ни склада, ни лада — но ликует лягушечий хор. Постоять, поворчать понарошку про беспечную нищую Русь. И с восторгом ступить на дорожку по названью — Великая грусть. И шагать сквозь плетения сада. И стенать. И судьбу костерить. Боже, Боже! Какая награда — нам с такою любовью грустить. 10.07. 2000 г. Ст. Внуково MEMENTO... При свете последнего летнего дня она умерла для меня. Как облак прощальной ненужной грозы ушла по дороге слезы. И месяц дождей по лесам порошил. Я жил — но как будто не жил. Однажды ударило полночь — и вдруг по двери сомнительный стук. В проеме ночного слепого огня смотрела она на меня. В землистых глазах удивленье и страх. И мокрая простынь на синих плечах. — Я здесь, я за этой за дверью жила. Откуда-то шла и зачем-то зашла. Но давние грозы мне память слепят... — Под грозами ты потеряла себя. Входи. Нынче ветер скулит у крыльца. Как милы ему два живых мертвеца. 17.08. 2000 г. Ст. Внуково Странно мне жить — понимая, что я умираю. Странно мне жить — закаляя себя по утрам. Странно мне жить — задыхаясь от жажды по жизни. Странно мне жить — не жалея ни капли себя. НА СЕВЕР ОТ ЕЙСКА В старой станице на сером морском берегу мы вспоминали кипящую светом тайгу. Там по струящимся синим и рыжим кустам рысь проплывала сквозь птичий воинственный гам. Слушала ветер — и кисточки выше ушей прыгали парой полуденных пестрых мышей. Вот пролетела над черным бездонным ручьем, в тень погрузилась — глаза полыхнули огнем. Сжалась пружиной, толчком распрямилась в дугу — пала на сук, на сосну на крутом берегу. И затаилась, и долго — сквозь дымную даль — щурилась долго на море, на серую сталь. Долго следила,как сохла под сеткой тарань, как мы смотрели без солнца сквозь Тьмуторокань, сквозь моросящую мглу на морском берегу — в жаркую, злую — кипящую солнцем тайгу. 29.08. 2000 г. Станица Должанская СОН НА СЕЙНЕРЕ Наверное, рождались звезды: мне с вечера снился сын — белоголовый, курносый, щебечущий как погремок. Потом засветились росы. И лугом пришла она — в мокрой и липкой юбке, поддернутой выше колен! Проснулся. Качало сейнер. В палубу тюкал дождь. И остро кололо в сердце: какие жестокие сны! РАЗМЫШЛЕНИЯ В УВИРе В ОЖИДАНИИ ЗАГРАНПАСПОРТА Олегу БАВЫКИНУ Взгяните: вот она — Держава, меж океанами лежит. Нам не дано иного права как ею жить и ей служить. И паспорт, выданый УВИРом, есть символ: русский гражданин во всех концах земного мира не позабыт и не один. Мы — щит его. Мы — долг народа за часом час, за годом год его права, его свободы хранить, тем охранив народ. И за кордон в любви с законом летят, где зимы горячей, два-три десятых миллионов калмыков, чукчей, москвичей. И к нам спешат с визитом сонмы. Приветим всех, кто нам не враг, кто чтит российские погоны, российский гимн, российский флаг. Есть в дни зарплаты — дни раздумий, но нам в сомненья впасть нельзя. Ведь не ЦэКа и не Госдуме — мы служим Родине, друзья. Взгляните: вот она — Держава, меж океанами лежит. Мы не хотим иного права — как ею жить и ей служить. |