Author: Виктор Розов
Title: ПОЖЕЛТЕВШИЕ ЛИСТЬЯ (Эссе) No: 17(47) Date: 5-11-2000
Московский интеллектуально-деловой клуб, в котором я имею честь состоять, принял мудрое решение ежегодно отмечать день рождения своего почетного члена — замечательного русского советского драматурга Виктора Сергеевича Розова. Отмечать, как отмечают юбилеи: широко, щедро, торжественно. Оно ведь так и есть: если тебе перевалило за 85, то каждый прожитой год — считай, юбилейный.
На последнем подобном торжестве, состоявшемся в августе 2000 года, было принято решение издать полное собрание сочинений В.С.Розова и тем достойно отметить его вклад в отечественную литературу. Исполнительный директор клуба Михаил Кодин, не откладывая в долгий ящик, связался с руководством издательства "Олма-ПРЕСС", получил их заинтересованное "добро", и подготовительная работа закипела.
Сложнее всего оказалось отыскать в периодических изданиях последнего десятилетия, в фондах Литературного музея, Театрального музея имени А.А.Бахрушина, в РГАЛИ, систематизировать и подготовить к опубликованию в Собрании сочинений публицистику Виктора Сергеевича. А сделать это нужно было непременно. Ведь именно в период лукавой перестройки и постперестроечного лихолетья деликатный скромный интеллигент — Виктор Сергеевич Розов занял (прямо скажем, для многих неожиданно) жесткую принципиальную позицию в отношении оценки обрушившихся на нас реформ, в отношении самих горе-реформаторов. Именно ему принадлежит хлесткий неологизм — "холуяж", которым оказались пригвождены к позорному столбу истории те псевдоинтеллигенты, кто в корыстных целях поспешил угодливо примкнуть к камарилье новой власти. А получая на своем юбилее в Кремле из рук президента Ельцина орден на шейной ленте, непокорный Розов не преминул едко предупредить: "Учтите, Борис Николаевич, что орденом этим вы меня не захомутали". Таким вот — весьма и весьма неожиданным явил себя в критическое для любимой страны десятилетие тишайший Виктор Сергеевич Розов.
Работа над Полным собранием сочинений словно прибавила сил самому автору, самочувствие которого в последнее время, к сожалению, оставляло желать лучшего. И вот, перебирая семейные раритеты в домашнем сундуке, Виктор Сергеевич неожиданно даже для себя самого обнаружил в дальнем уголке жестяную коробочку, заполненную пожелтевшими бумажными листками. Тотчас сообщил о находке в клуб Кодину: "Михаил Иванович, обнаружились любопытные документы, хорошо бы использовать в Собрании...”
Михаил Иванович Кодин, который за последние годы стал своим человеком в семье Розовых, тотчас принял единственно верное решение: записать по горячим следам розовский комментарий относительно найденных реликвий. Сделать это поручили мне, благо опыт подобного общения с помощью блокнота и диктофона у нас уже имелся...
В назначенный час я — в квартире Розовых по Черняховского, 4. Здесь мало что изменилось со дня моего последнего визита. Тот же легкий богемный беспорядок, столь характерный для творческих семей. Так же завален письмами, газетами, журналами рабочий стол в кабинете хозяина. Так же хлопочет по хозяйству Надежда Варфоломеевна, время от времени замирая и привычно прислушиваясь к происходящему в комнате мужа. Лишь, увы, прибавилось на тумбочке у изголовья дивана аптечных склянок и коробочек с пилюлями.
Виктор Сергеевич, как всегда, доброжелателен, улыбчив, ироничен. Мысль его быстра и отточенна. Память поразительна. Суждения глубоки, порой парадоксальны, поучительны.
Раскрываю на чистой странице блокнот, включаю диктофон...
ВСЮ ЖИЗНЬ ДОКУМЕНТЫ, относящиеся к делам творческим, чтобы случайно не потерять и не захламлять квартиру, отдавал на хранение соответствующим организациям: в музей имени Бахрушина, в Литературный музей и т.д. Вот почему никакого личного творческого архива у меня не образовалось. Но недавно, роясь в сундуке, нахожу в уголке коробочку из-под монпансье. Так конфеты назывались, производства, кажется, "Красного Октября". Коробочка маленькая, но оказалась чрезвычайно вместительной в смысле свидетельств значимых для меня событий.
Вот, например, типовой сценарный договор на сценарий "Летят журавли". Киностудия "Мосфильм" с одной стороны и драматург Розов с другой заключают договор на написание киносценария по пьесе "Вечно живые". Сколько денег тогда за это платили, не помню, да это и не важно. Важно, что договор выполнен честно и получилось у нас все очень славно.
Итак, ставший впоследствии столь известным кинофильм начинался с пьесы "Вечно живые", а пьеса та, в свою очередь, началась с другой пьесы, которая называлась "Семья Серебрицких" и была написана мною в 43-м году, когда я выписался из госпиталя и сидел в темной, холодной и голодной Костроме и от нечего делать писал пьесу. Именно от нечего делать: что же еще делать вечером в холоде и потемках?
Пьесой этой, когда я переехал в Москву, заинтересовался один театр, фронтовым еще в те времена назывался, заинтересовался и попросил прочесть. Пьеса понравилась, и я отдал ее в цензуру. Цензура очень хорошо отнеслась: писателей не было в Москве, делать им, цензорам, было нечего. Спрашиваю: "Когда прийти?" "Завтра". Да, это редкость — такая оперативность, потом у меня в цензуре были паузы более длинные. Прихожу завтра. "Садитесь, товарищ Розов, читал вашу пьесу, читал, плакал, но… запрещаю, запрещаю". И я ушел довольный: он плакал, мне больше ничего не надо. А почему запретили, я только потом узнал. Потому, что героя убивают. Идет война, не нужно, чтобы наших убивали, кто же тогда воевать будет...
Вообще история этой пьесы довольно длинная.
Впервые ее поставили в Ленинграде, в театре имени Комиссаржевской. Режиссер — ныне покойный Андрушкевич Владислав Станиславович, с которым мы подружились даже семьями. Он хорошо поставил. В пьесе играли из известных потом артистов Эмма Попова, Иван Дмитриев, этот… который мушкетеров играет... ну вот — забыл... Спектакль получился хорошим. Назывался он не "Вечно живые", а как-то иначе, но как — не помню. Прошел без всякого шума, без рецензий в печати...
Перемещусь в воспоминаниях за лежащими в коробочке бумагами.
Это вот договор февраля 5 дня сорокового года: "Мы, нижеподписавшиеся, Московский театр Революции в лице директора Салова с одной стороны и товарищ Розов с другой стороны, заключили между собой договор о нижеследующем: театр поручает Розову обработку и передачу народного французского фарса "Адвокат Патлен" для молодежного спектакля Московского театра Революции". Тут даже указана сумма и сколько выплачено было.
Этот молодежный спектакль предназначался для актеров, только что окончивших театральную школу и удачно показавшихся в дипломном спектакле по пьесе Гольдони "Слуга двух господ". Я был тогда еще студент, хотя уже кое-что написал для театра. И вот пишу целую пьесу "Адвокат Патлен", взяв от оригинала лишь сюжет.
Театр благосклонно отнесся к нашей работе. Мы показали генеральную репетицию, и актеры — прославленные актеры театра — нас очень хвалили. Действительно, спектакль получился веселым, забавным, со всяческими трюками. Ставил его режиссер Афанасий Белов, помогал ему Дмитрий Ворот, который и Патлена сыграл.
В пьесе есть место, где адвокат притворяется сумасшедшим. Вот мы для того, чтобы изучить и понять природу сумасшествия, совершили путешествие на Канатчикову дачу. Провели там несколько дней. Нам приводили разных сумасшедших. Это было интересно, хотя с нашей стороны, конечно же, чудовищно: вызывать больных людей на показ.
Люди появлялись по-разному, с разными репликами. Один почему-то вышел боком. Боком, боком, боком, повернулся к нам лицом и заявил: "К нам ОГПУ не приходило". Другой — молодой человек — сразу попытался убедить нас в том, что онанизмом не занимается. Подобные реплики и поведение запомнились на долгие годы.
Потом, изучив поведение обитателей сумасшедшего дома, решили сходить в институт Сербского; Патлен ведь не настоящий сумасшедший, а притворяется, а именно в институте имени Сербского и выявляют, сумасшедший ли человек или нет. Там тоже провели несколько дней. Было очень интересно. Например, один пациент заявил: "Я вам прочту Апухтина "Записки сумасшедшего". Вот так — сумасшедший прочел произведение о сумасшедшем! Помнится, очень своеобразно прочел. Другой, крупный такой мужчина, вдруг прервал наши вопросы и сказал с упреком: "Смеяться нэ трэба!" Сразу стало ясно: все-то он понимает, как должно.
Много интересного было в институте имени Сербского, о том отдельный рассказ. Сейчас мне важно показать, как тщательно мы работали над спектаклем.
Как я уже говорил, спектакль приняли великолепно. Но тут выходит газетная статья в рамках длительной кампании борьбы с формализмом, и наш спектакль из чувства самосохранения театр играть не разрешает. Чего-чего, а формализма — трюков разных там была бездна. Мы буквально ходили на головах...
Вот еще договор. На что этот договор?.. Издательский. Очевидно, на сборник пьес, который был издан в 65-м году...
Здесь же, в этой коробочке, находится мой профсоюзный билет. Сколько профсоюзных билетов у меня за жизнь скопилось! Этот — от профессионального союза работников Центральных железных дорог. Выдан мне в связи с тем, что я, когда вернулся из Костромы в Москву — на костылях уже ходил легко и даже перешел на палочку, — устроился режиссером-актером во фронтовой театр (по крайней мере таким он считался) Центральных железных дорог.
Там я прочел "Вечно живые" (под каким названием — уже не помню). Пьеса понравилась, но я честно предупреждал, что она запрещена. Однако ее отправили в репертком, хотя и неудачно.
Тот театр дал мне массу впечатлений. Вагон с актерами и вагон реквизита цеплялись к поезду в нужном нам направлении, и так мы со спектаклями объездили всю страну. Куда только мы не ездили, какие только не случались с нами приключения!
Расскажу об одном. Играли мы в Крыму. Голод. Вышли из вагона, на улицах в пыли без сил лежат люди. Кроме дельфиньего мяса, нечего есть. Нас, правда, все же чем-то подкармливали.
Отправляемся в Форос на самую южную точку Крыма. Спуск такой крутой и узкий, что едешь на автобусе, колеса которого на земле, а часть кузова повисла над бездной. Доехали более или менее. За нами какое-то время спустя должна была выехать машина с декорацией. Ждем, ждем — нет машины, нет декорации. Наконец бежит рабочий сцены, кричит: "Есть Бог!" Что такое? Оказывается, машина с декорацией сорвалась в пропасть. Но так сорвалась, что, сломав на откосе дерево, нанизалась на него, как пойманный жук на булавку. Шофер и рабочий из кабины сумели выбраться и добрались до нас. Когда мы возвращались, то видели этот повисший над пропастью грузовик...
СО МНОЙ ЧАСТО НЕОБЫЧНЫЕ ВЕЩИ СЛУЧАЮТСЯ. Не знаю, как у вас, может, вы все планируете в жизни, устраиваете. Никогда ничего этого я не делал. Все делается само собой. Просто чудеса! Но я не мистик, не мистик... Просто я человек, который знает, что он — бессмертен. И со мной происходили случаи, когда я уходил туда. При этом я повторяю, я не мистик, а ужасный реалист. Но это происходило...
Вот иду я — молодой человек из провинции, недавно в столице — по Гоголевскому бульвару, негде жить, ночую по лавочкам на таких вот бульварах, хотя уже осень, холодно, иногда кто-нибудь приютит... иду я по бульвару, значит, и вдруг сверху, из-за туч, луч в меня попадает. И так мне хорошо становится! А ведь я — бедный, голодный, казалось бы, стонать да стонать, но… хорошо! И так было после того дня хорошо мне долго, много лет... Этот лучик — что это такое, кто мне объяснит?
Два случая были со мной подобные. Не стану рассказывать, чтобы не утомлять, но тогда, на бульваре, что-то влетело в меня и прочно поселилось. Какая-то уверенность в собственном бессмертии.
Я в госпитале во время войны после ранения в палате смертников лежал месяц, все думали: вот-вот умрет, но не умер. Чудеса! Но я ни минуты и не думал, что умру. Тогда медики говорят: ну давайте его обратно, в обычную палату.
Со мной масса невероятных вещей происходила, но до сих пор не перестаю удивляться перед жизнью. И очень ее любить. Очень!
Люблю божественную нашу природу, божественную нашу страну. Изъездил полмира, и по стране много путешествовал, но теперь понимаю, что меньше, чем надо. Больше надо было по стране ездить.
Люблю замечательный русский народ. Замечательный! Не хочу хулить другие народы, ни в коем случае. Наш народ сегодня немножко с толку сбивают, но он не собьется. Он свое возьмет!..
А это — удостоверение члена физкультурного коллектива Театра Революции Розова В.С. в том, что он награжден значком "Готов к труду и обороне" за номером таким-то. Удостоверение подлежит обмену на постоянную грамоту. Подписали Кривошеин и Аксельрод. Нет, грамоты я не получил. Значок был красивый, кто-то из любителей значков попросил его у меня, и я отдал. Потом мне дали другой значок, но не красивый, и я не знаю, где он. Вообще же я был хорошим физкультурником. Участвовал в различных соревнованиях, спартакиадах. Особенно, когда жил в Костроме...
А вот здесь такой квиточек клеенчатый, их давали матерям на память при выписке из роддома. В момент появления ребенка на свет такую бирку привязывали к его ножке. Написано: "Козлова Надежда Варфоломеевна (девичья фамилия моей жены), девочка". Девочка — это моя дочь. А там, в глубине, должна быть еще такая же клееночка — "мальчик". Это мой сын...
После "Вечно живые" я написал пьесу "Ее друзья", которую дружно ругали, а она шла по всему Советскому Союзу. Рецензии обычно заканчивались так: хотя пьеса плохая, спектакль получился хороший. Впрочем, рецензии я никогда не читал, только начало и конец. Пьеса и сейчас идет в театре у Дорониной, во МХАТе им. Горького. Идет с большим успехом не первый год. Поразительно, что пьеса, написанная более 50-ти лет назад для молодежи, идет и сейчас и собирает полным такой огромный зал!
Примечательно, что пришедшие во МХАТ Олег Ефремов и Геша Печников сыграли первые свои роли на театре в "Ее друзьях", и Олега Ефремова я заметил, хотя роль там маленькая-маленькая. Но я заметил. Подумал: какой интересный мальчишка; подпоясанный ремнем, за ремень засунута книжка. Запомни. И запомнил!..
Договор на третью мою пьесу. "Страницы жизни" называется. О школьной рабочей молодежи пьеса. Писал я ее неправильно. Оттого и получилась слабой. Почему неправильно?
Пьеса пишется по вдохновению, а не по заданию, а я в данном случае сам себе задал задание написать пьесу на незнакомую мне тему. Почему? Пошла предыдущая пьеса, хорошо пошла, хорошо принимается, но это — случай. Драматург ли я? — задаю себе вопрос. Если да, то должен писать обо всем. И решил написать о рабочей молодежи.
Для этого, как и полагается по учебнику, отправился на завод, познакомился с молодыми рабочими, в том числе и с таким высококвалифицированным — помню, седьмой разряд у него был — рабочим. Витей его тоже звали. Мы с ним одноименцы.
Что я там, на заводе, изучал — до сих пор не знаю. Большей глупости, чем изучать жизнь, чтобы потом написать пьесу, роман, рассказ, и представить трудно. Настоящее литературное произведение само влетает в голову помимо твоей воли. Поэтому пьеса и получилась плохая. И главный образ рабочего вышел слабый. А образ его приятеля — такого разбитного, немножечко хулиганистого парня — вышел блестяще, и Олег Ефремов сыграл его и получил первую премию на смотре молодых актеров Москвы. Кстати, моя жена Надежда Варфоломеевна — вторую.
Так удачно получилось с персонажем, которого сыграл Олег Ефремов, потому, что я его не придумал, а хорошо знал по жизни. Одного, положительного, я выдумал — и получилась ходячая схема, а другой был настоящий. Так на этой пьесе я получил урок: не надо ничего специально изучать. Искусство и реальность — разные вещи...
Товарный ярлык: картина-пастель "Зимой у колодца", автор Колесников. Это я купил в комиссионке. Мы так были бедны с женой до написания "Друзей...", так бедны, что хоть плачь. Ходили, бывало, к матери жены — бабушка была добрейший человек — съесть тарелку супа или еще чего-нибудь.
Помню, как поддержал нас гонорар в Центральном детском театре. Пьесу не приняли, но после просмотра директор сказал мне: "Поднимитесь этажом выше в бухгалтерию и получите 25%". Я ему отвечаю: "Я-то получу с удовольствием, истрачу деньги и вам никогда не верну". "Идите, получайте", — говорит. Так было дважды. После второго просмотра, на котором пьесу опять запретили, он выплатил мне еще 25%. А потом пьеса пошла. На нее очень хорошо отреагировал Сергей Михалков. С ним, знаменитым уже автором детских стихов, я еще тогда не был знаком. Встретились мы в театре, на служебной лестнице. Сергей Владимрович поравнялся со мной, задержался и сказал: "Вы вз-зяли з-запрещенным п-приемом. (Имел в виду, наверное, слепую девочку-героиню). Н-но — взяли!”
Вскоре стали поступать деньги. Так называемые потиражные. А так как мы с Надей не барахольщики и не капиталистического склада ума и натуры, то никогда не покупали никаких драгоценностей и предметов роскоши. Всегда — книги. Изредка — картины, а в остальном — помогали бедным родственникам, которых у нас была тьма тьмущая. Ну, дачу еще построили...
Я КАК-ТО РАССКАЗЫВАЛ, что нас в свое время пригласили с Катаевым в Америку, где буквально совали под нос все самое лучшее. Поселили в "Астории", в которой останавливаются премьер-министры и короли. Катаев говорит: "У вас, Виктор Сергеевич, нет ощущения, что нас не за тех принимают и вот-вот схватят?" Не схватили. Более того, принимали в Госдепартаменте, в деловых кругах, устроили встречи с деятелями культуры и искусства. По моей просьбе организовали поездку по Миссисипи. Я ведь волгарь, на речных просторах душа расцветает. Короче, куда нас только не водили, что только не показывали! И вот мы летим обратно. Катаев спрашивает: "Ну, как, Виктор Сергеевич?" Я отвечаю: "Потрясающе! Нас все это время пытали роскошью…"
Вот договор 56-го года. Этот договор — фальшивый. Пришел я в репертуарную часть Министерства культуры, а мне предлагают: "Виктор Сергеевич, напишите пьесу, прямо сейчас заключим договор". Я отвечаю: "Да у меня в голове ничего нет". — "Ну, вы только заключите договор, а там ведь все равно что-нибудь напишете". — "Да как же, на что именно я заключу?" — "Да назовите как-нибудь, все равно ведь напишете". — "Да неудобно вроде". — "Чего там неудобного, вот бумага". Потом я под этот договор действительно написал пьесу. Кажется, "В поисках радости". Неплохая пьеса получилась...
Это фотография моей покойной двоюродной сестры Татьяны, которая была личностью исключительно интересной. А это сохранилась фотокарточка, не ожидал даже, на которой запечатлены старший брат мой Борис, который уже умер, и я, который пока еще жив. В Костроме фотография сделана, лет мне эдак пять от роду...
У этого документа такая история. После выписки из госпиталя, в костромскую бытность, организовал я театральную бригаду. Мы давали концерты с пением, танцами. В город тогда прибыли артисты из блокадного Ленинграда, они уже отъелись малость, форму обрели.
Помимо Костромской ездили мы с концертом, который я сочинил, по Рыбинской, Ярославской, Ивановской областям. Помимо прочего я еще и роль конферансье исполнял. На палочке уже ходил, в таком виде и появлялся на сцене.
И вот играем мы в Переборах, что выше от Костромы по Волге. Только строилась там еще тогда плотина Рыбинской ГЭС. Проехали на ту сторону по верху дамбы и оказались в лесу. Вскоре показался очень приличный дом. Оказался — управление лагерем. Там мы и играли для обслуживающего персонала, для тех, кто охранял заключенных.
Отыграли первое отделение. Вдруг открывается дверь — и в актерскую уборную влетает молодая женщина с крашеными рыжими волосами, в хорошем светлом платье с какими-то, кажется, голубыми цветами и сразу представляется: "Здравствуйте, я — Наталья Сац". Так мы познакомились с Натальей Ильиничной.
"Кто делал эту программу?" — "Я", — отвечаю. "А текст кто писал?" — "Я". — "Я вас приглашаю к себе работать. Меня вскоре освободят и дадут театр в Алма-Ата, вот вы ко мне и приедете". — "Хорошо", — говорю.
И представьте себе, все это состоялось! Через пару лет я действительно поехал в Алма-Ата, в театр к Наталье Сац, и там делал все: писал песни, ставил спектакли, учил вчерашних самодеятельных актеров азам сценического мастерства. Работалось очень хорошо, весело. С Натальей Ильиничной сложились добрые отношения, хотя она человек очень сложный. С тех времен и сохранился вот этот договор с ее театром на написание, как здесь указано, сценических текстов...
А вот свидетельство о браке № 756. Розов Виктор Сергеевич — Козлова Надежда Варфоломеевна. 16 мая 1945 года. Вот когда мы поженились.
Мы расписались, и регистратор ЗАГСа говорит: "С вас 15 рублей". А у нас — ни копейки. "Ну, когда будут деньги, тогда и получите", — открыла ящик стола и бросила в него свидетельство.
Я занял денег и выкупил его.
А браку нашему уже более пятидесяти лет...
Справка... Это хорошая справка. "Дана настоящая товарищу Розову в том, что он действительно работал в ТЮЗе в качестве актера с 1 декабря 1936 года". Речь о ТЮЗе костромском, который мы создали своими руками...
Еще справка... Средняя заработная плата... Где-то здесь есть медицинская справка о том, что Розов В.С. страдает острой недостаточностью массы тела на почве хронического голодания.
Я уже жил в Москве, работал, получая 40 рублей. Платил же за угол 45, добавляя из пятнадцати, которые высылали родители. Месяц жил на 10 рублей своим способом. Выжил...
ПОДБИРАЮСЬ К САМОМУ ОТВЕТСТВЕННОМУ МОМЕНТУ,ради которого я, собственно говоря, и затеял весь этот рассказ под магнитофон. Где-то здесь должен быть рукописный черновик письма во МХАТ с исправлениями и дописками. Отпечатанный на машинке экземпляр, наверное, сохраняется в архиве театра... Не находится письмо... ну что ж, расскажу по памяти...
В начале пятидесятых я решился, наконец, предложить "Вечно живые" московскому театру. И не одному, как то следовало, а сразу двум — МХАТу и имени Ермоловой. Не помню сейчас, то ли меня кто-то из более опытных драматургов надоумил так поступить, то ли сам решил по незнанию.
Театр имени Ермоловой откликнулся первым. Пьесу приняли к постановке, и со мной заключили договор.
Через какое-то время МХАТ, наконец, уведомил о принятии пьесы.
Что делать, как быть? Кому оставить пьесу, чтобы и театр не обидеть, и себе не навредить? Принялся советоваться. Почти все в один голос говорят: "Конечно, МХАТ! Какой может быть разговор..."
Вечный беспартийный, даже в комсомоле не состоял, пошел по глупости за советом даже в партком Союза писателей. Это я позже воочию убедился, что к партии — особенно ее руководящим органам — как раз и примазались все больше самые никчемные и подлые людишки, а тогда в авторитет партии Ленина—Сталина верил безоговорочно.
В парткоме драматург (не стану называть его фамилии, сейчас она основательно подзабыта) с жаром принялся убеждать меня оставить пьесу в театре Ермоловой. Так усердствовал, что даже я понял: не от чистого сердца совет тот, а от зависти; у меня, молодого да начинающего, взять пьесу готов сам прославленный МХАТ, тогда как у моего партийного советчика годами никакой театр пьес к постановке не брал.
Короче, явился в Камергерский переулок с тяжелым сердцем. Честно сознался: виноват, что поставил вас в неловкое положение, но пьеса уже отдана другому театру. "Какому?" — интересуется заведующий литературной частью. "Имени Ермоловой". Эх, это их только раззадорило! "Забирайте, — говорят, — оттуда пьесу". "И рад бы, — пытаюсь подыграть им, — да уже и договор заключен". "Подумаешь, договор с театром Ермоловой. У вас сам МХАТ пьесу берет, это понимать надо." "Понимаю, очень даже понимаю, жалею несказанно, что так неловко вышло, но... договор". "Забирайте пьесу, забирайте, нечего канителиться". И тут кто-то из театральной администрации эдак с нажимом, со значительным выражением лица произносит: "Товарищ Розов, — вы молодой начинающий драматург и, возможно, еще не осознаете, что мы можем с вами сделать". Ах так, угрожать!.. Тут меня окончательно заклинило. "Извините, — говорю, — за беспокойство, но разрывать договор не буду". И вышел из кабинета.
Выйти-то вышел, но на душе кошки скребут. Подумать только, самому МХАТу, фавориту власть предержащих, в пьесе отказал и тем самым вызов посмел бросить...
Обошлось... И во МХАТе меня потом ставили, и детище мхатовское — "Современник" Олега Ефремова начал свою творческую жизнь с постановки "Вечно живых".
Да, пришлось мне пережить тогда немало трудных минут, но с тех пор я окончательно взял за правило решений своих по принципиальным вопросам не менять.
Пьесу в театре имени Ермоловой поставил Лобанов, и называлась она у них тогда — вот жена подсказала — "За твою жизнь".
18 сентября 2000 г. Москва
* * *
Через два дня, расшифровав и записав на бумаге магнитофонную фонограмму беседы, позвонил Виктору Сергеевичу, чтобы уточнить у него имена и даты. Заодно поинтересовался, нашлось ли то самое письмо?
"Вы знаете, прямо мистика какая-то, — Виктор Сергеевич молодо и озорно рассмеялся. — Как только выпустил его из рук, словно сквозь пол провалилось. Перерыли с Наденькой весь кабинет — никакого результата". "Это вам Николай Васильевич Гоголь привет передает", — пошутил я. "Или — булгаковский Воланд", — тотчас среагировал Розов. Деликатно поинтересовался: "Ну, как, надеюсь, не только стариковские глупости я вам наговорил?" "Получилось, на мой взгляд, интересное эссе, — ответил я. — По-розовски ясное, гуманное и поучительное. Неплохо бы, Виктор Сергеевич, опубликовать". "Вы знаете, я никогда не пристраивал в журналы своих вещей, но... — Виктор Сергеевич слегка смущенно прокашлялся, — если возьмете на себя труд сделать это за меня, буду весьма признателен".
Вскоре мы попрощались, и я опустил на рычаги телефонную трубку, чтобы тотчас поднять ее вновь и набрать номер редакции.