Author: Михаил Вишняков
Title: ЗАБАЙКАЛЬСКИЕ БОЛТОМОХИ
No: 17(47)
Date: 5-11-2000

     
ВИШНЕВЫЙ ЛУЖОК      
     Жил-был в Москве-столице справный мужик: нос краником, губы пряником, круглый, как снежок. Звали его Лужок. Хошь ростом был пядь с вершком да четверть с кувырком, много добра делал: пойдет в Божий храм — купол позолотит, зайдет в тюрьму — срок скостит, там мост передвинет, там Катерине-вдове прямо в лифте — на те серьги с финифтью!
     Народ московский любил Лужка. Правда, иному доставалось и батожка, дак и пряник потом слаще. В общем, жил-поживал, с малиной чай чаевал, трезвым на работу ходил.
     А тут прямо беда, как пугач, на голову. Летела по небу не то турка, не то урка, в общем, березовая чурка. Летела-летела и плюхнулась возле самой Востанкинской башни. Возле той башни пруды стародавние были, с катерининских времен не чистились, заросли болотной ряской да лихоманной тряской. Плюхнулась та деревяшка в трясину да так и осталась — вразбежку глаза, мозги набекрень. И наплодилась под березовой корой всякая пиявщина кусучая да дряпня иссученная. И давай прыгать на Востанкинскую башню, а оттуда сверху — бац! — то на макушку Лужку, то его дружку. Отмахивался Лужок, отворачивался, уже не колобок, а плошка с глазами.
     Не вытерпел, пошел к мужикам-староверам. Двуперстно помолился, в пояс поклонился:
     — Мужики-староверы, примите меры! Всяка-яка дряпня замучала.
     — Лужок ты, Лужок, позолоченный рожок, — ответили староверы, — поезжай в Читу, там дед Миша живет. Такой ошаульник, что всякую дряпню разгонит.
     — Приехал Лужок в Читу, смотрит: от дед Миша, дак дед Миша! Сидит на крыше, зарю сторожит. Как заря малиновая да вишневая заиграет, он берет пальцами зарничную нитку и тянет-потянет, на колобок мотает. Какой колобок круглый, тот на подоконник укладывает — от него розово и малиново, и вишнево по всему Забайкалью. А какой колобок получится остробок да ёжистый, бросает читинским бабешкам под подол:
     — Вот вам, титешницы, ежика под юбку!
     Бабешки колются, ругаются, от неприятности заголяются. А старый похохатывает, еще колобок наматывает.
     Передал Лужок ему поклон от московских староверов, пожаловался на дряпню:
     — Выручай, говорит, дед Миша, позолочу тебе крышу, старухе твоей кашемировый али мухояровый, может даже гарусный, платок подарю. Только обчисти с меня дряпню!
     — Ладно, — ответил старый ошаульник. Собрал зарничные колобки и, как мячики, врассыпную по земле. И синих звездочек там-сям назвездил, как синих незабудок, пусть в глаза закатятся.
     — Засияла, запраздновалась земля вишневым летом, розовым цветом да малиновой росой — ступай босой, Богу поклоняйся, от дряпни отчищайся.
     Давай кататься Лужок по нарядному кружку, по цветному бережку, по малиновым росам — где носом, где макушкой, где спиной, где ушком! Ветер-дуван осыпал Лужка черемуховым цветом, трава-серпориз все колотырки с лица наотмашь смела. А как прижался глазными плошками к звездной порошке, так и брызнули две синие искорки в глазах веселыми смешинками.
     Поднялся Лужок — от те румяный божок: нос краником, губы пряником, круглый да бравый, любая краля в приймаки возьмет. На себя посмотрел, понравился себе, засмеялся счастливо:
     — Ну, говорит, дед Миша, спасибо. Вот твоей старухе настоящий гарусный платок. Своей хозяйке покупал да не жалко — дарю!
     Конешно, на радостях гульнули, ста
     ли корешами, багульником подышали. Полетел Лужок в Москву принимать меры. А там избрали его мэром. Вот те раз! Какой получился рассказ.
     Вся дряпня врассыпную!
     
     Записано в селе Верх-Оля Читинской области
     
ПРИВОРОЖКА НА ДОРОЖКУ      
     Ай, говорю, нарядный май! Выходи из почек аленький цветочек. Павлу Зайчикову на кепку, Алене венок плести, а бабке Амурчихе на продажу. Она — златотравница, ей каждый корешок для лечения нужен.
     Первый жаворонок прилетел, другой сел, третий серебряным коленцем зазвенел.
     Гуси-курлыкане, как цыгане: га-га-га — на север покочевали.
     Мужики почаевали, трактора завели, в поле повели.
     Вот, пока с вами словами упражнялся, май-то зеленый распотешился, в июнь лазоревый заглянул и обомлел: там весть пришла — Павла в армию берут, может, в Чечню воевать пошлют. А чо, казак он бравый, заедет с правой быку в лоб, бык неделю на коров не смотрит.
     Услышала про Чечню Алена, стала от носка до бровей влюблена. Прибежала, будто с поезда, коса до пояса, синий платочек вьется.
     И откуда чо берется?
     А Павел Зайчиков гуляет, гармошка у клуба заливается, гитара плачет, братан Колька за водкой скачет.
     У колодца собралась сельская бабснистрация: бабы мужние, женщины семейные, бабешки-пригоношки разные. Судят-рядят:
     — Надо за Амурчихой послать. Пусть она, златотравница наша, приворожку на дорожку устроит. Два не полтора, а поперек лучше!
     — Нашептали, накадили, надымили на оба уха синеглазке Аленке, в амбар спрятали и перину подарили. Сама ж Амурчиха взяла бушуй-траву да цвет белозора, да корень молочай, да корень розовый, да пыльцу серпориза — получился напиток, который на Чикой-реке зовут "обломилась доска". Напоили Павла, молодого казака, взяли под бока да в тот же амбар спровадили. И заулыбались бабешки-пригоношки.
     — Долго-долго радовалась вечерняя заря, медовая вся, будто кто процедил ее через янтарное ситечко с золоченым ободком. И было тихо-тихо, синие звезды падали, амурчихина собачка Мурзайка и та не лаяла.
     Утром Павел вышел из амбара, гвоздь в стену забил, родню обнял, служить Родине уехал.
     Дожди дождили, радуги цвели, пшеница поспела, смололи жернова стародавнее время.
     Павел письмо с Кавказа прислал. Кроме слов в письме была фотокарточка: сидит он в тельняшке, как тигра полосатая, верхом на пушке, смеется. От те хвастун выискался! Мол, у нашей артиллерийской батареи фотоаппарат есть! А в деревне чо, нету, чо ли?
     Алена ему в ответ свой конверт и фотокарточку: сидит она на розовом диванчике, а на коленях "приворожка на дорожку", глазенки таращит, казачонок Ваня Павлович Зайчиков. И откуда взялся, а?
     Павел показал фотокарточку командиру орудия, иркутянину Звереву. Тот подивился:
     — Как сделал?
     — Как-как! — счастливо улыбнулся сержант Зайчиков, — старым казачьим способом: на дорожку.
     Про это происшествие прослышал главный кавказский генерал, он до Чечни в Чите командовал округом, и отдал устный секретный приказ: "Всему личному составу во время отпуска али по ранению действовать старым казачьим способом. Солдат врага режет, а наследник мамку за грудь держит".
     А командир орудия, упомянутый иркутянин Зверев, подарил Павлу хороший самолично кованный гвоздь.
     — Скоро еще пригодится.
     — Так точно! — отрапортовал сержант Зайчиков.
     
     Записано в селе Бутиха Читинской области
     
ЛОМОНЫ И ОХЛОМОНЫ      
     Прости меня, народ православный, а кто нехристь в кости, тоже маленько прости! Не браво, не право поступил, столько шума в Москве-столице наделал, столько людей невинных обидел!
     А все Путя напутал. Выступал по телевизору и сказал:
     — Бандитских чичен надо мочить даже в сортире!
     А я тут как раз в Москву-столицу собрался. Приехал к дружку, по случаю встречи сели за стол, выпили по грамульке. Спрашиваю дружка: чо нового в Москве-столице? Дружок говорит:
     — Бандитские чичены замучали. Мочить их надо.
     "Ладно, — подумал я про себя, — мочить, так мочить, чо нас учить? Защучу и замочу".
     Посидели, еще по грамульке выпили. Дружок лег отдыхать, а я пошел прогуляться до вокзала.
     Стал у туалета (Путя его сортиром назвал), стою. Идет какой-то мужик, я его прямо спросил:
     — Здорово, паря! Ты — бандитский чичен?
     Мужик плечами пожал, в кабинку прошел. "Ага, думаю, раз не здороваешься, значит, самый что ни на есть бандитский чичен".
     А как его мочить? Из ведра чо ли? Где я здесь ведро найду? Там в кабинках-то, я еще заранее посмотрел, такая белая кастрюля, как ли сказать, может, не кастрюля, а емкость фаянсовая. Захожу в ту кабину, беру этого бандитского чичена, переворачиваю вниз головой и мочу.
     Он кричит:
     — Я — не бандитский чичен! Не бандитский!
     А как я их разбирать буду? Мочу другого. Тот кричит:
     — Я — бандитский, но не чичен!
     Вот, зараза, тещина блоха.
     Намочил я их целую кучу, один дак алан попался да один карачай — невзначай. Двадцать девять штук замочил, отдыхать стал. А вот не люблю неровного счета. Тут идет один вертлявенький, сразу видно — политический чичен. Я его для ровного счета давай мочить. А он верещит:
     — Я не бандитский чичен! Я — Дуренка!
     А-а, дак ты Дуренка! Тогда еще раз замочил его, пусть сохнет! Да не глохнет.
     Однако он, вертлявенький, обсох да милицию вызвал и ЛОМОН. Милицию я уважаю, а ЛОМОН боюсь. Эт-то такой ЛОМОН, все переломает: что посуду в лавке, что Белый дом — все одно, только черепушки летят!
     Милиционер меня вежливо спрашивает:
     — Кто научил чичен мочить?
     Я Путю закладывать не стал, говорю: дружок. Тут моченый-то Дуренка аж подскочил:
     — Лужок, — кричит, — Лужок научил!
     Ну, пропал, думаю, счас ЛОМОНы меня на руки и возьмут. Невинного Лужка еще приплетут. Но, бывает же везение: один ЛОМОНИШША глядел-глядел на меня, спрашивает:
     — Ты, паря, не из Читы?
     — Конечно, из Читы, — говорю.
     — А я, паря, сам из Читы, — обрадовался Ломон. — Земляк, едрена корень, — говорит.
     Земляк освободил меня, поехали к ним на службу. А там много ЛОМОНОВ из нашей области родом — из Нерчинска, из Борзи. Из Линева Озера. В общем, что ни ЛОМОН, то земляк. Ну, сели, по рюмашке выпили, спрашивают:
     — А ты главного ЛОМОНа всей-всей Читинской области знаешь?
     — Знаю, — говорю.
     — А не врешь?
     — Я когда врал-то? — говорю. — Я ж у него работаю!
     — Ты! Кем ты у него работаешь?
     — Кем-кем — охломоном!
     От тут-то мы шибко загуляли, даже песню запели, как мы в Забайкалье живем, добрые-то все уехали, даже бродяги и те сбежали, остались ломоны и охломоны.
     Теперь из-за меня каждый вечер Дуренка-то мочит по телевизору невинного Лужка, говорит: Лужок научил народ мочить мирных чичен.
     А это не Лужок, я — я. Виноват, прости меня, народ православный, а кто нехристь в кости, тоже маленько прости...
     
     Записано в селе Воскресеновка Читинской области
     
ЛЕСНИК ПУТЯ И МЕДВЕДЬ БАВГАЙ      
     В непаханном царстве, в несеянном государстве, возле сопок на земле жил народ навеселе. Помутил черт народ кормить новых господ — подавай на первое блюдо икру черную, на второе рыбу перченую, на третье брусничный кисель. Не паши, не сей, прислуживай господам. А иначе — я те дам! Это не сказка, это присказка на трезвую голову.
     Сказка начинается так: в лесной федерации против сопок на опушке стояла избушка-хитрушка. С крыльца шикарная, изнутри угарная. Кого ни пошлют лесником в ту избушку, на того, как грех на дурня, валюга свалится. Только порог переступит, начнет располагаться, вылетает угоревший: волос торчком, голос сверчком, ум дурачком.
     Наконец назначили Путю. Вылитый лесник: глаза хитрые, манят поллитрою, а нальет чарку и ту вмолчанку. Путя проветрил избушку, стал жить-поживать, помаленьку воевать — авось, не бог, а полбога будет.
     А в том дремучем царстве, лесном государстве непорядки расплодились: волки в открытую дерут зайца, заяц кричит, а лесной народ молчит, мол, дери его барсук, нам недосуг. Дятлы не пни, а живые деревья долбят, даже браконьер Галиван Кантюга, вор-изворюга, кедрачи вырубает и в Китай сплавляет.
     Путя не стал ложиться на кровать да волком завывать. Пошел искать помощника. В том же лесу сыскался медведь.
     — Ты кто? — спрашивает Путя.
     — Я, — отвечает, Бавгай-медведь, умею реветь.
     — А я Путя, мочу прутья, буду стегать медведей.
     — Ты что, мужик? — испугался медведь. — Я же не злодей. Дай бочонок меда, стану служить для народа.
     Ударили по рукам. Путя привел медведя на лесную опушку. Чарку налил, по душам поговорил, умом воспарил:
     — Счас, говорит, полезем на березу высоко, будем глядеть далеко, реветь для острастки по-русски и по-кавказски.
     — А мед-медок на один глоток, — заломил оплату медведь.
     — Грех дуть в ложку, а облизываться, не дувши, грешней того, — возразил Путя, — смотри, возьму прутья, сечь начну.
     Вот вам и ну! Пришлось выбирать березу высокую, над всем лесом видную. Выбрали. Полезли. Первым медведь, вторым Путя. Продвинулись на треть, Бавгай просит:
     — Путя, а Путя! Дай меда ложку, пореву немножко.
     Взял Путя ложку, зачерпнул из бочонка на боку, стал мазать березу пониже себя:
     — Вниз полезем, говорит, твоя будет.
     Добрались до половины, медведь опять просит:
     — Путя, а Путя! Дай меда ложку, пореву немножко.
     Тот мажет да мажет березу медом, да приговаривает:
     — Вниз полезем, твоя будет.
     Забрались на самую макушку: сидят высоко, глядят далеко, хошь дуй в сторонку, хошь пей самогонку. Путя подал медведю меда ложку:
     — Реви немножко.
     А Лохматому чо — рад стараться: дунул во все горло, листья посыпались, волки злющие зубы сплющили, росомаха от страха цветочки нюхает, а браконьер Галиван Кантюга от испуга стал хворост собирать, в приют для инвалидов бесплатно посылать. Перепугал медведь сдуру каждую шкуру, копыта и рога, дятла и муравья — вот, мол, я!
     С ревом давай на землю спускаться, да оба охрипли, тут и влипли в березу. И Путя, и медведь. Путя сердится, кричит: мол, я нанимал тебя не мед лизать, а вверх влезать.
     А тут еще ежики, косматые, как хиппи, давай кричать:
     — Влипли! Влипли!
     Тут и сказка вся, меду не вкуся, не спеши влипнуть!
     
     Записано в селе Гурбан Читинской области