Author: Кирилл Ильин
Title: ПАРАДОКС СОВЕРШЕНСТВА (Еще о новом романе Юрия БОНДАРЕВА)
No: 18(48)
Date: 28-11-2000

     
     Отдельным изданием вышел роман Юрия Бондарева "Бермудский треугольник". (Москва, Молодая гвардия, 2000, 255 с.)
     Мне труднее, чем о ком бы то ни было, говорить об этом писателе. Традиционная схема моей критики: говорить прежде всего о достоинствах и изъянах текста и только затем о чем угодно другом — в данном случае не срабатывает. Слишком остро ощущается различие наших поколений. Ведь Ю.Бондарев из тех невообразимых русских мальчиков, кто в 41-м, презрев смерть, добровольцами уходил на фронт… Все дело в этом: когда я пытаюсь подробнее рассмотреть творческую судьбу писателя, меня слепит его гражданская, человеческая судьба (не могу и не хочу избежать высокого пафоса, в данном случае и искреннего, и естественного). Мне трудно говорить об этом произведении, потому что отправной точкой в нем является Октябрь 93-го, а это уже неотъемлемая часть моей юности, этот взлет, гордость, это смятение.
     Писатель приводит нас сначала на стадион близ Краснопресненской, где расстреливают людей, уже разоружившихся; затем все перемещается в глухой подвал поселка за МКАД: мнимый допрос, издевки, провоцирующие новое избиение арестованных, удары дубинок, сапог, металлическая арматура, закрытые переломы, их сдавленный хруст, месиво из кожи, мышц, крови…
     В числе избиваемых — молодой журналист Андрей Демидов, который оказался в эпицентре восстания только как сочувствующий, но расправу с ним учинили наряду с восставшими, правда, в конце концов оставили жить. Дальнейшая судьба Андрея и становится основой произведения.
     Несколько слов о литературной стороне книги.
     Не воспринимается как должное, — нет, в сегодняшнем мире именно в о с х и щ а е т авторская последовательность, несмотря на то что в последнем романе герой Бондарева сталкивается с самыми низменными пластами жизни, писатель уверенно, аристократически гордо отвергает в диалогах и описаниях мат, нигде не опускается до стариковского разглядывания сексуальных сцен, как это делает его сверстник В.Астафьев и целая свора помоложе. Между тем отмежевание от всего, что стало ныне утехой плебеев, нормой литературной жизни, вовсе не обедняет новое произведение. Всюду, где следует психологическая и словесная взвинченность или где необходимо выразить томительное, тесное чувство Андрея к своей возлюбленной, автор прибегает с иным возможностям; он может себе их позволить в силу той роскоши мастерства, которой владеет.
     О подавленном Восстании 93-го написаны десятки произведений. Если брать в расчет публицистику, их на порядок больше. Я не хочу сказать, что книга Бондарева лучше, здесь не до спортивного соперничества, но я знаю, что в будущем, когда сотрется публицистическая острота документальных свидетельств и пережитое окажется в равнодушном ряду исторических фактов, чью-то душу всколыхнут именно страницы из Бондарева:
     "— Это еще, казачонок, не смерть, сначала по ручкам, потом по ножкам, — и с прежней замедленностью выстрелил ему в левую руку. Пуля попала в локоть, раздробила его; в прорехе разорванной плоти, в клочках задымившейся гимнастерки мелькнуло что-то острое, белое, должно быть, косточки сустава, заливаемые кровью, и казачонок задергался сильнее, выгибая шею, наконец, отжался щекой от земли, чтобы увидеть, кто так мучил и убивал его. (…)
     Пятнистый выстрелил в левую ногу казачонка, затем, помедля, в правую, наблюдая за судорожными извивами мальчишеского тела, за муками в отчаянии выкрикивающего мольбу погибающего ребенка, перед смертью понявшего все:
     — Убейте, убейте, дяденька, проклятый! В голову стрельните! В голову, дурак! Скорей стрельните!..
     Но, продлевая мучения израненного мальчика в казачьих лампасах, пятнистый больше не стрелял".
     Гнев и обреченность, и библейская мощь этих страниц, по сути, разрывает литературный контекст: на такой высоте художественное произведение либо должно задохнуться, застыть, либо спуститься в ту плоскость, где больше кислороду, тепла, движения, откуда видны земные реалии. Опытнейший мастер, Бондарев прекрасно это осознает, прибегает к спасительным беллетристическим методам. Но дело сделано. Задана исключительная по моральной и психологической сложности ситуация. Сознание Андрея, ставшего свидетелем этой сцены, расколото. Убедительно, зримо написаны: потеря работы (оппозиционную газету, в которой он работал, задушили финансово), приработки таксистом-частником на старой машине деда, споры с дедом (выдающимся в прошлом советским живописцем), попытки найти верный тон во взаимоотношениях с ним, встреча с приятелями-сокурсниками, тоже споры, возмущения, наконец, несчастливая любовь. Но у него есть другая жизнь — скрытая от посторонних взглядов, питающаяся растерзанным сердцем. И постоянно ощущаемое ее присутствие делает внешнюю жизнь в романе, т.е., в сущности, художественную ткань его, малопритягательной, пресной. По большому счету ты думаешь только о том, какие мысли и чувства растут, сплетаясь, в Андрее: благородство, сила, отчаяние, страх?..