Author: Михаил Гаврюшин
Title: ИСПОВЕДЬ ДОЧЕРИ ВЕКА, ИЛИ РАБА ЛЮБВИ (Размышления о книге Лидии Шевяковой "Очень интересный роман")
No: 18(48)
Date: 28-11-2000

     
     — Кто напомнит мне грехи младенчества моего?
     Исповедь Блаженного Августина — Епископа Гиппонского
     
     Найдется ли когда-нибудь литературовед, способный постичь ситуацию в современном литературном процессе?! Кто, кроме Шендеровича, осмелится систематизировать этот хаос?
     Любая кучка невежд провозглашает свои "единственно" возможные литературные направления, манифесты, варясь в собственном соку, лишь за собой оставляет право на "гамбургский счет".
     Лимонов штурмует Американское посольство, Солженицын вручает премию Распутину, Пелевина вообще никто не видел в лицо.
     Одни объединяются, другие разъединяются, третьи якобы уединяются, весьма небескорыстно... Скандал сделался не просто нормой — духом и буквой литературной жизни...
     В интервью "Лит. России" звезда книжных развалов Полина Дашкова заявила о своем неприятии всех и всяческих союзов, скромно умолчав о собственной попытке присоединиться к одному из них... Попытка, как стало известно, не удалась. Следствие ли это борьбы за чистоту рядов, противление испорченности вкуса или (элементарно, Ватсон!) сработало корпоративное скорбное чувство по поводу чьего-либо тиражного и коммерческого успеха?.. В любом случае виноградная история Эзопа еще куда как актуальна...
     Редкие всплески критической мысли растворяются в мутном потоке ангажированности и пристрастия. Лишь В.Бондаренко удается, перегнувшись через бруствер родного окопа, заглянуть в лагерь супостата и выудить оттуда крупицу-другую общенародного достояния.
     Суета сует и всяческая суета... И что нам грешным остается: Задрав штаны бежать... или спокойно и со вкусом наслаждаться творениями классиков, следить за толстыми журналами и с радостью обнаруживать знакомые и новые имена.
     Между тем, уместно отметить, что женская проза теперь достигла небывалых доселе вершин эмансипации, недосягаемых во времена Г.Бичер-Стоу, Э.Л. Войнич, Жорж Санд, а также Маргарет Митчелл и Франсуазы Саган. Думаю, что ни Петрушевская, ни Толстая, ни Кретова не чаяли от прекрасной половины такого безумного рвения к сочинительству романов всех мастей и разновидностей. Леденящие кровь детективы, слезоточивые любовные драмы, бесконечные "многоопытные" исповеди, главная идея которых сводится к мысли: мужчина — линолеум, который достаточно один раз правильно уложить, чтобы потом всю жизнь по нему беспрепятственно передвигаться... А если, возникает закономерный вопрос, качественно положить не удалось, рвется-де, топорщится и т. д.?! Ответ неотвратим, как гильотина: свернуть обратно в рулон и — на помойку... И тем не менее...
     Проза Лидии Шевяковой как для меня грешного, так и для тысяч читателей журнала "Москва" стала настоящим открытием. Ее стилистическая манера, скорее новеллистская, чем романная, просто находка для нищих, но все еще толстых и не утративших своего читателя журналов. "Очень интересный роман" состоит из небольших новелл, образующих единое повествование, но существующих вполне автономно как отдельные рассказы, жанровые зарисовки, репортажи, дневниковые заметки, путевые записки, философские опусы и отдельные, что кажется совсем невероятным для женского склада ума, афоризмы. Ну такой, к примеру:
     "Нельзя закрывать глаза на мерзость, творящуюся вокруг, опрометчиво надеясь, что именно тебя она никогда не коснется. В дерьме брода нет".
     Сама по себе мысль не так уж и нова, но после обличительного пафоса, идущего, вероятно, от Монтеня или Фучика, — совершенно неожиданный перифраз известной поговорки, что в совокупности создает новый и весьма современный эстетический эффект. Или в духе Льва Толстого:
     "Возможно, если бы мы умели с беззлобным простодушным смирением встречать все, что посылает нам вершитель наших судеб, то жизнь многих людей не была бы отравлена бесполезным ядом сожалений" — пусть несколько высокопарно, зато как поэтично и убедительно. Отрадно, что эти, уже почти крылатые, лаконизмы не выглядят, за редким исключением, чрезмерными и нарочитыми. В них сконцентрирована квинтэссенция какого-либо отдельного сюжета, что доставляет закономерное и органичное удовольствие, как десерт после обеда. Но, чтобы эффект от десерта не вызвал приторной тошноты, автор с легкостью использует всевозможные иронические и саркастические "ферулы" самого непредсказуемого свойства:
      "Мужчины — это разведчики жизни, а женщины — ее хранительницы. Поэтому, когда генетический материал у мужчины становится качественным настолько, что его надо закрепить в генофонде нации, у него рождаются дочери, а если он еще не дозрел, то сыновья". Какой хлесткий пас в самые чресла мужского самолюбия!
     Несколько выше, и отнюдь не случайно, был помянут Л.Толстой. Всем, учившимся в советской школе, известно его пророчество, что в будущем достоянием словесности станет сама жизнь во всей ее наготе и реалистичности, как говорится, без прикрас. Благодарение Богу, Л.Шевякова восприняла толстовский завет не буквально, и потому уже с первых строк авторской преамбулы чувствуется рука художника, неутолимый позыв к живому образному слову:
     "Мемуары обычно пишут люди известные и значительные. В них эти баловни судьбы рассеянно припоминают, как они водили дружбу с подобными им счастливцами, вынесенными колесом фортуны на гребень истории. Перед тобой же, дорогой читатель, лежит книга, где описывается жизнь людей мало кому известных, ни в чем особенно не примечательных. Однако эти обычные люди тоже родились, жили, страдали, влюблялись и радовались… Так неужели они не заслужили хотя бы малотиражного счастья?
     Много лет не востребованные славой, судьбы моих родных и знакомых просятся пожить на бумаге, а их пойманные фотографом лица с … немым укором смотрят на меня, прижатые толстым стеклом к массивной дубовой столешнице…"
     Серьезная и смелая заявка, не правда ли? Но прецеденты документально-художественного повествования о живых, не придуманных и в миру не знаменитых людях, слава Богу, существуют. Таков бессмертный "Похоронный марш" Александра Сегеня, но если события "Похоронного марша" ограничены периодом взросления главного героя и пределами одного московского двора, то "Очень интересный роман" — огромная сага с судьбами нескольких поколений, с десятками, а может, сотней персонажей, обнаруживаемых читателем то в дореволюционном Питере, то в Кубанской станице, то в Париже, то в Грузии… и, конечно, в Москве! Но что важнее всего — это проза настоящей женщины, русской женщины. Умной, отчаянной, ироничной, веселой, страстной!.. Не закомплексованной суфражистки, страдающей ненавистью к мужскому роду, и не истукана, согбенного под бременем бытовых проблем, не ханжи и прожженной сплетницы, но женщины живой, изобретательной, озорной и неукротимой, с неистощимым интересом, всепобеждающим юмором и любовью наблюдающей жизнь окружающего мира.
     
     "…Мой дедушка Иван был из батрацкой семьи. Грамоту он с грехом пополам осилил в одиночку, и в самом дорогом ему слове "пролетариат" делал три ошибки…"
     Ничего не напоминает? Ну конечно! "Сокровенный человек" А.Платонова. Та же дерзкая и дружелюбная ироничность. И это о родном деде! А почему бы и нет, "вышли мы все из народа…", хоть в последнее время многие предпочитают дворянское происхождение… Шевяковой удивительно удается простая и искренняя интонация, без снобизма, чванства, напускного величия и фальшивой изысканности:
     "Первого мужа бабушке выбирали родители. Это был старый генерал, к счастью для всех умерший сразу после свадьбы, оставив ее богатой молодой вдовой и, судя по туманным намекам, девственницей…"
     Вот так, почти хрестоматийное: "…когда же черт возьмет тебя?" И далее: "Между прочим, к свадьбе не только платье, шляпки и туфли, но даже батистовые носовые платки были выписаны из Парижа и прибыли спустя всего две недели после оформления заказа, а сегодня, почти век спустя, рождественские открытки своим иностранным приятелям я вынуждена отправлять в канун праздника "великого октября".
     Насколько точно соответствуют нашему неизбалованному творческими, дипломатическими и прочими делегациями "совковому" сознанию первые впечатления героини-автора от заграницы:
     "…Итак, через месяц в составе сборной косметологов и парикмахеров Советского Союза я уехала в свою первую заграницу. Польша поразила меня до глубины души. Во-первых, тем, что она вообще есть, во-вторых, тем, что там все без дураков говорят на иностранном языке. До этого я втайне считала заграницу подлой уловкой режима, которую коммунисты просто придумали, как Свифт — страну лилипутов, а заграничную жизнь одним большим блефом, где клуб кинопутешествий снимается в павильонах "Мосфильма", а загранкомандировочных из Шереметьево отвозят в специальные отстойники, вкусно поят-кормят, а затем отоваривают в закрытых магазинах и строго наказав, что надо говорить после приезда, отправляют по домам. Настоящие же страны, если они и вправду есть, живут в каких-то параллельных мирах и ничего общего с россказнями наших журналистов не имеют..."
     "…Американцы похожи на племенных мулов, откормленных отборным зерном. За их оптимизмом и независимостью, как ослиные уши, ясно проглядывают девственное невежество души и милый интеллектуальный инфантилизм".
     "На мужа произвело неизгладимое впечатление японское чаепитие, когда теща хозяина на коленях вползла к нам с подносом, поставила чашки и печенье на низкий столик и, не поднимаясь с колен, медленно дала задний ход. Ловко пятясь задом, она продолжала улыбаться и класть мелкие поклоны. Дома муж часто и с охотой делится этими воспоминаниями с моей мамой".
     
     Предвижу замечания скептиков — не литература-де, журналистика! И т.д. Но ведь автор вовсе не отрицает своей причастности ко второй древнейшей, и кроме того — что, как не образцы великолепной журналистики — "Путешествие в Арзрум", "Фрегат "Паллада", "Записки из мертвого дома", "Остров Сахалин", "Москва и москвичи", "Окаянные дни", "Чрево Парижа" и многое, многое другое…
     Да, перечисленные классики не вымучивали своих записок под идеологическую дудку ЧК КПСС, потому они и бессмертны.
     "Печально бродила я по Варшаве, только начиная понимать, что наша изоляция — хуже, чем просто несвобода. Ведь у нас уже никогда не будет общей истории с остальным миром, по крайней мере в этом веке.
     Разнообразие открывшегося мне мира требовало немедленного ответа на вопросы: а кто мы сами такие — русские? И какое место занимаем в этой мировой круговерти? Дремотное рассуждение из недавнего прошлого: хорошо, что не туркмены, но жаль, что не прибалты, — после перестроечной встряски уже не убаюкивало. Особенно огорчало, что всего семьдесят лет назад повсеместно встречались какие-то другие русские, которые знали ответы на эти вопросы и остатки которых, чудом уцелевшие за границей, смотрят теперь на нас не как на своих соплеменников, а как на папуасов с острова Бильбао…"
     Но не будем преувеличивать нашу невежественную обездоленность — в те годы мы наслаждались не только "Битлами", Хемингуэем и "Золотом Маккены". Был же, к примеру, В.Овчинников и его великолепные "Корни дуба" и "Ветка сакуры". А еще вполне доступная великая мировая литература, кино, музыка, самиздат, в конце концов. А вот когда шлюзы полностью открылись, поперло такое… Ох, не будем о грустном…
     Я был бы не честен к будущему читателю Лидии Шевяковой, если бы не оценил на этих страницах ее блистательный юмор. Диалог с грузинским автовладельцем, описание Талды-Курганской гостиницы и новорусского клозета, интервью у Георгия Буркова и откровения любимой подруги Нади, роман с итальянским женихом и прощание с французской тещей, поездка старой узбечки за рубеж и еще многое, многое другое — буквально валят с ног мощнейшими залпами смеха, достигают Зощенковских, Шукшинских высот, но это не самоцель, как у бесчисленных одесских хохмачей, ибо в духовных недрах этой прозы явно созрело и выкристаллизовалось истинное понимание вещей.
     
     Не могу умолчать о том, что стилем, чистотой языка, избавлением от длиннот и излишеств журнальный вариант явно превосходит книжный. Это может значить лишь одно — редактор журнала отнесся к рукописи с большим участием. А главное — проза состоялась, автору вполне удалось избавиться от колоссального бремени великолепного жизненного опыта, что в общем-то является неизбежным этапом в творчестве любого серьезного автора.