Author: Николай Переяслов
Title: СТРАНА ЗАВЕТОВ (Отрывок из романа "Моление о миллениуме")
No: 1(Специальный выпуск "Дня литературы")
Date: 5-12-2000
1.
...В тот год я жил в Заветах Ильича
на даче, снятой в службе "Мосдачтреста",
и ликовал, примеривая место,
как будто — шубу с барского плеча.
И в этой шубе — хвои и листвы —
плыл дом-корабль: откроешь утром рамы
еще укрытой сумраком веранды
и — задохнёшься в запахах лесных!
Поселок больше походил на бор,
где прорубили улицы-аллеи.
Едва лишь в мае делалось теплее —
сюда спешил народ во весь опор.
Влекли и нас владения свои,
где ничего не связывало с миром,
только соседка — Шляхтина Эльвира
да за окном — чумные соловьи.
О, что творили в тишине ночей
с моей душой те сладкие злодеи!
Сюжеты, планы, замыслы, идеи —
сгорали за ночь, как в огне печей!
Но как же сладко выйти вечерком
туда, где к соснам жмется Серебрянка,
и лишь колёс далеких перебранка
чуть долетает с теплым ветерком!
Иль на рассвете, выйдя за водой,
застыть в восторге под сусальным небом.
Потом сходить на станцию — за хлебом,
зеленым луком и другой едой.
А после, сев у тихого окна,
смотреть, как, грея чей-то сектор частный,
в саду горит костер рябины красной —
как флаг, с каким вчера жила страна...
Так мы и жили — просто, как в селе —
река, деревья, незабудки в книжках...
Куда ни выйдешь — там Зубавин Мишка:
небрит, нечесан и навеселе.
Когда не пьет — он тянется к стихам,
сплетая строчки, словно прутья в веник.
(Зубавин-дед "родил" "Наш современник" —
за то и внук угоден стал богам.)
Порой приятно с другом поболтать,
когда он мыслит здраво и не пьяно.
К тому же помнит весь СП Марьяна —
хмельного Мишки золотая мать.
(Поселок наш хотя и не имел
известности такой среди поэтов,
как, скажем, Переделкино... Но летом —
и здесь бывали звёзды ЦДЛ. )
Так что я был — увы! — не одинок,
когда, сбегая от шумов столицы,
спешил скорее здесь уединиться,
чтоб нацарапать хоть с десяток строк.
Ах, как писалось, как писалось там!
Бывало, ночью вроде спать уж лягу,
а глядь — и пальцы, как ручьи к оврагу —
текут наощупь к ручке и листам.
Мне будто лиру — Аполлон вручил!
Мысль вылетала, как зерно из плевел.
И если б был я Пригов иль Пелевин —
томов бы сто за лето настрочил.
Однако ж — лень, июль... Как караси,
все плещутся... "Айда и мы на речку!.."
...Но лишь за дверь — как встретится, конечно,
Лев Котюков, второй поэт Руси.
("А кто же — первый?!" — вопросят меня.
И чтоб лицо не напрягать пунцово,
я всем скажу: "Спросите — Кузнецова.
Он объяснит... Кто гений, кто фигня.")
Ну, с Львом лишь стань — не смолкнет дотемна,
аж плюнешь в мыслях — к черту, мол, уеду! —
ан, Глеб Кузьмин, пыля велосипедом,
из Пушкино летит вдоль полотна...
...И так устав (ну хоть и впрямь беги!)
от кофе, споров и всего такого,
я шел туда, где золотой подковой
блестит в закате зеркало реки.
Вот для чего, оставив все свои
весомо-секретарские заботы,
я и сбегал — от водки и работы —
туда, где рвали душу соловьи.
Где, как река, как дерево, как куст,
едина для прохожих и соседей,
жизнь шла, не лезя в жанр энциклопедий
ни русской жизни, ни каких искусств.
Где, как грибы — то кучкой, то сам-перст —
старинных дач вокруг темнели крыши.
(Хотя уж их — теснили нувориши,
свои коттеджи возводя окрест.)
Офонарев от биржевых удач,
они до неба высили заборы,
из-за которых, словно мухоморы,
торчали глыбы краснокрыших дач.
И глядя, как растет вокруг кирпич,
сминая всё, что надо и не надо,
я размышлял: то ль это козни НАТО,
то ли и впрямь — так завещал Ильич?
Найти ответ здесь очень нелегко.
(Умел мудрить кремлевский наш мечтатель!..)
Но я гляжу — ты стал зевать, читатель?
А ведь идти — еще так далеко!
Знать, надо нам (я сам хочу, увы!)
сходить до ветру, выпить кружку чаю...
А потому, друзья — я отмечаю —
необходим нам здесь — конец главы.
2.
...В конце недели, завершив дела,
Москва спешит к вокзалам и дорогам,
чтобы, сбежав в леса хоть нанемного,
душа вздохнуть свободою могла.
Ведь хоть столица — и банкетный зал,
а также штаб российских демократов,
но даже здесь, затмив всех казнокрадов,
её давно уж рыжий кот слизал...
(...Но хватит, хватит — быстро на вокзал!
Уже и так я лишнее сказал,
пока жена не шлёт суровых взглядов...)
Я так люблю веселый перестук
ярко-зеленой доброй электрички,
что даже сумки — где еда и спички,
и прочий груз — не причиняют мук.
(Признаюсь тут, что сколько лет живём
уже с женой, а всё я не отважу
её — грузить излишнюю поклажу,
когда куда-то едем мы вдвоём!)
А потому в одну из тех суббот,
когда мы вновь соскучились о лесе,
так кстати зять наш в белом "мерседесе"
явился вдруг, чтоб нас лишить забот.
Но — Боже мой! — три муторных часа
по Ярославке мчались мы кометой.
Кого ни спросишь, где свернуть к Заветам —
только глаза возводят в небеса.
И три часа, газуя и урча,
мотались мы, петляя влево, вправо,
чтоб уяснить, что только через Правду
ведёт нас путь к Заветам Ильича.
Пути иные — правят не туда,
а этот — хоть и дольше, но милей нам.
(Вот так и я — творю свое моление,
чтоб нам попасть в счастливые года.)
Россия, Русь! Храни себя, храни! —
я повторяю следом за Рубцовым.
Как не пьянеть, когда вином пунцовым
закат облил деревья, дали, пни?
Словно парчи малиновый отрез,
лежит река меж золотистых сосен.
А соловьи!.. (Но, тьфу — прощенья просим —
это Киркоров воет на весь лес.)
У "новых русских" радости свои:
взяв в "BMW" грудастую подругу,
магнитофон врубил на всю округу —
и вот те, понимаешь, соловьи!
Ну не смешной ли, право же, народ —
за сорок верст тащиться из столицы,
чтоб слушать Филю вместо пенья птицы...
(Зачем и городить-то огород?..)
Не потому ль с души не сходит грусть,
что, позабыв всех сгубленных поэтов,
сгорает в масскультуре, как комета,
шестая часть Земли с названьем кратким — Русь?
А потому: храни себя, храни! —
я повторяю снова, как молитву.
Мы счастья ждем, а нам пророчат битву
свинцовым ветром завтрашние дни.
И я уж вижу, как ползут сквозь мрак
иных времен татары и монголы.
Стою один среди равнины голой
и понимаю: не уйти от драк.
Давно идут — и вечная война,
и вечный бой... (Покой нам — только снится.)
Я так тебя люблю, моя столица!
И не пойму — ну в чем твоя вина?..
(Москву в те дни — опять томил вопрос,
чего ждать дальше и что будет лучше:
обвал рубля иль оперетта путча?
Ведь скоро август — месяц русских гроз.)
О да, мы любим и медовый Спас,
и дух садов до головокруженья...
Из года в год мы ждем Преображенья,
но, видно, вправду — Спас, да не про нас!
И до тех пор, покуда бытиё
определяют то ГУЛАГ, то танки, —
Россия, Русь! — в каком таком сбербанке
нам сохранить достоинство твоё?
Толкнув, как велик с горки, СССР,
мы без оглядки жали на педали...
"Скажите, Ленин, мы — каких Вы ждали?.."
(Но голос рынка — глушит голос вер.)
Так не с того ли хочется мне вновь,
задрав штаны, бежать за комсомолом,
что хоть и хором пели, а не соло
мы в годы те, но там была — любовь.
Была, была... И по сей день люблю
Отчизну я, но странною любовью —
не хочет сердце сблизиться с той новью,
где не сложиться больше по рублю.
Как огорчен бы этим был Рубцов!
Но что поделать? Нас ведь не спросили,
когда, как тройку, увели Россию
на путь купцов — с пути святых отцов.
Теперь вся жизнь — беда или еда.
Но слава Богу, есть глоток отрады:
прийти к реке, сесть у её прохлады —
и все обиды, все твои досады,
забрав себе, прочь унесёт вода
куда-то — вдаль, надолго, навсегда...
3.
В курганах книг, похоронивших стих,
есть и мои несчастные творенья —
плоды трудов, страстей и вдохновенья,
на кои отклик — был уныл и тих.
Зачем пишу, не знаю до сих пор —
мне и рубля не накопили строчки.
Смотрю в глаза девятилетней дочке,
и не пойму — там гордость иль укор?
Но как сдержать себя, когда в ночи,
глуша собой дневные передряги,
просясь скорей на белый лист бумаги,
из глубины души — строка кричит?
Спасибо вам и сердцем, и рукой
за то, что вы меня, не зная сами,
читаете усталыми глазами
и не плюётесь — мол, маразм какой!
Когда б я мог, то не писал... Но как? —
Земную жизнь пройдя до середины,
я тридцать лет, как сеть из паутины,
плету словес рифмованный гамак!
Бросать — так надо было молодым,
ну, а теперь, как шутит один дядя:
"Чужой жены мы не хотим ни пяди,
но и своей — вершка не отдадим!"
Промолвив "А", не замолчу на "Б",
забыв свой труд, как холодец на блюде.
Я — не один в нем. Тут живые люди,
посёлок, зной, ворона на трубе...
Живи, роман, коль ты уже рожден!
Ведь мы в ответе — так нас приучили —
за тех, кого случайно приручили...
Я помню дни, в которых, словно сон,
всё перепуталось, и сладко повторять:
Россия, отпуск, дача "Мосдачтреста".
И — как в кино былом (вот ряд, вот место) —
крутись, судьба, всё показав опять...
4.
...Итак — я жил в Заветах Ильича
с женою, дочкой и велосипедом.
Писал всю ночь, вставал перед обедом,
и долго пил смородиновый чай.
Среди подруг румяна и стройна,
играла дочь в тени берез и елей.
Шло лето вдаль неделя за неделей.
Шел отпуск. Шла — Чеченская война.
В "Московской правде" отсидев полдня,
во двор входила Шляхтина Эльвира,
неся авоськи и дыханье мира...
— Эльвира, что там в мире за фигня?
(Здесь, средь берез, оставив все дела,
без НТВ не сразу и представишь,
как вынимают автомат, едва лишь
на холмы Грузии легла ночная мгла...)
Всё — перепуталось! И страшно повторять,
что в мире нет важнее интереса,
чем тот — кому подвластна нынче пресса,
что нам приносит почтальон читать.
Две тыщи лет мы бились у Непрядв,
чтоб выжить правде на земле Московской.
Теперь газеты скупит Березовский
и превратит — в неправду из неправд?..
Россия, Русь! Храни себя, храни!
Мочи врагов в квартире и в сортире.
Мы не умрем — душа в заветной лире
еще увидит радостные дни.
Ну, а до той поры, без суеты,
я здесь живу и понимаю ясно,
что мир устроен грозно и прекрасно,
что легче там, где поле и цветы.
А потому — айда опять к реке!..
(...Но в глубине молочного тумана —
уже таилось действие романа,
чтоб проявиться в завтрашней строке.)
5.
О как люблю я слушать сосен шум!..
(О чем писать — на то не наша воля.
И хоть люблю я и луга, и поле,
но только сосны дарят столько дум.)
А потому, взяв ручку и мечты,
и о делах столичных забывая,
я уходил под сосны, понимая:
служенье муз — не терпит суеты.
Я всё гадал: да в силах ли учить
чему-то стих, коль и в стократных линзах —
ни коммунизма от капитализма,
ни явь от сказки нам не отличить!
Ну кто поймет — суля добро иль зло,
шестую ночь, весь полый, как медуза,
играя гимн Советского Союза,
над лесом реет чей-то НЛО?
Как древле, нечисть обступила нас —
то домовята разыгрались в салки,
а то из речки вылезла русалка
возле плотины в предзакатный час.
Кто её видел, хвастался потом,
что эта тварь — "точь-в-точь как Хакамада,
но только — без очков и без помады,
и ниже зада — с во-о-от таким хвостом!.."
Еще болтали про лесовика —
мол, вылитый Билл Клинтон, но патлатый.
А день назад — живого демократа
чуть не поймали! Да спасла река.
Я видел сам (и это в наш-то век?),
как, убегая от толпы, он мчался,
не унимая крик: "Вся власть — Чубайсам!.."
(А ведь на вид — почти как человек!)
Через плотину промелькнув, он в глушь
успел нырнуть, спасая свою шкуру.
Но битый час еще орал там сдуру:
"Чечне — свободу!" — и другую чушь.
А как-то в ночь три золотых луча
скользнули ввысь, тьму прорезая сочно,
и через час там загорелась строчка:
"Спасенье всех — в Заветах Ильича".
И слух понесся, как бегун по льду,
что там, в лесу, за речкой Серебрянкой —
поляна есть, как скатерть-самобранка,
дающая напитки и еду.
Кому туда удастся забрести,
тот может столько нагрести там водки,
колбас, икры, бананов и селёдки,
сколько — в руках — сумеет унести.
Мне рассказал на днях один мужик,
что как-то раз, найдя поляну эту,
он нагрузил всего там три пакета,
из леса вышел, а в пакетах — пшик!
Он со всех ног, покуда не темно,
помчал назад, чтоб возместить пропажу...
Но всё — напрасно. Потому как дважды
на ту поляну выйти — не дано.
И зная это, каждый, кто хотел,
чтоб встреча с чудом не пропала даром,
найдя то место с дармовым товаром,
садился там — и ел, и ел, и ел...
А с темнотой, когда бесплатный пир
вдруг прекращался, убирая яства,
он уползал с поляны, громогласно
кляня и Бога, и весь Божий мир
за это злое правило — не брать
еду с поляны ни в каком пакете...
...А на рассвете — о, а на рассвете! —
ломилась в лес уже иная рать.
Ну что тут скажешь? Мир давно таков!
Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.
А потому — не запорошит пылью
заветных троп в Державу Дураков.
И твердо веря, что Поля Чудес
их ждут вокруг, как с ягодой поляны,
несметный полк любителей халявы
рванул в Заветы и заполнил лес...
6.
...Как-то с утра, во вторник иль четверг,
решил и я пройтись леском с лукошком —
и шел, в пути досадуя немножко,
что раньше было тише, чем теперь.
День был сырой, и лес был в общем пуст.
И, размышляя по пути о многом,
я шел тропой, разбитой, как дорога,
где сохло всё — и дерево, и куст.
Коря себя за вычеркнутый день,
я брел и брел, словно спеша куда-то.
(Из чащи выплыл голос демократа:
"Вся власть — Гусинским!" — и мелькнула тень.)
Присев на ствол поваленной сосны,
я размышлял о том, что в этом мире
мы вправе брать, как у себя в квартире,
а что порой — и трогать не вольны.
Ну как решить — мои иль не мои —
гриб под кустом или цветок на кочке,
в моей душе смешавшиеся строчки
и то, что пели утром соловьи?
Не всё ль вокруг, как в фирме "Мосдачтрест",
мы арендуем у судьбы иль Бога —
культуру, моду, землю у порога,
ход наших дней и всё, что есть окрест?
Мне всё равно, кто сочинил слова,
что вспомнил я в порыве вдохновенья.
Болящий дух — врачует песнопенье,
а дух — всему на свете голова!
И снова встав, я путь продолжил вглубь —
туда, откуда глушь дышала сладко
то ль земляникой, то ли шоколадкой,
аж чуть слюна не скатывалась с губ!
И разведя два сросшихся куста,
я сделал шаг и покачнулся пьяно,
увидев, как горит у ног поляна,
вся земляничной кровью залита.
И опустившись в этот сладкий жар,
я прямо горстью зачерпнул, как воду,
спелейших ягод... И, забыв погоду
и всё на свете, их губами сжал...
...Набрав лукошко и наевшись так,
что не втолкнуть, казалось, и двух ягод,
я всё сидел, словно стараясь на год
запечатлеть их сладость на устах.
Давно пора бы двигаться домой —
не то жена увянет от разлуки.
Но не уйти — свисают прямо в руки
гирлянды ягод — все одна к одной.
Пора, пора — уж вечер на носу,
давно Марина разогрела ужин.
Да и дождем повеяло к тому же,
так что негоже заторчать в лесу!
И взяв лукошко, я шагнул назад,
стремясь к тому, чтоб делать всё по плану...
...Но предо мной — открылась вдруг поляна,
где горы яств шокировали взгляд.
Словно шеренги караульных рот,
ласкали взгляд коньячные бутылки.
Качались в куриц воткнутые вилки...
Белел в ведёрках лучезарный лёд...
И аж качнуло, видя этот склад,
швырнуть лукошко в сторону, и смело —
схватить коньяк, коробку "Рафаэлло",
оливки, сыр, самарский шоколад...
Ах, если б раньше! Я бы без помех
набрал в охапку, сколько руки просят!
А нынче — что ж?.. Как ягоду тут бросить?
Её Марина — любит больше всех!
(Но, блин — закат... И в предвечерний мрак,
как в океана глуби погружаясь,
подводной лодкой — все ж какая жалость! —
ушел навек мигнувший мне коньяк.)
И развернувшись — ну, раз нет, так нет! —
я по тропинке двинул наудачу,
и через час — уже увидел дачу
и на веранде — милый силуэтт.
— Марина, вот! — я подошел к столу,
неся лукошко в ярко-алых бликах...
(...И слаще самой сладкой земляники
был мне в ту ночь подарен поцелуй...)
ПОСЛЕСЛОВИЕ
...Ну вот и всё — и завершил я часть
мной пережитых этим летом хроник.
Пусть кто-то скажет: мол, опять — ироник!
А я скажу: на то не наша власть.
Живи, мой труд! Навряд ли тебя ждёт
лавина славы, премий, переводов.
Ну — Бондаренко разве что ругнёт
да сочинит пародию Нефёдов.
Не для того я, рифмы бормоча,
слагал тебя звенящими ночами.
Но что поделать, если зазвучали
в моей душе Заветы Ильича?
Порой нам всем бывают голоса,
да кто язык наш помнит изначальный?
Не потому ль так часто и печально
мы замолкаем, глядя в небеса?
Намного проще жить без голосов —
не ноет сердце и не едет крыша.
Гуляй, рванина, от рубля и выше
да не теряй резинки от трусов!
Но хорошо ль — таиться, словно вошь?
Не лучше ль — что там в жизни ни случится —
учиться, и учиться, и учиться,
как нам когда-то завещал наш вождь?
Его завет живёт в моей крови
не потому, что всех милей мне Ленин,
а просто сердцу грезится миллениум —
тысячелетье счастья и любви.
Проходит всё! И лето прочь уйдёт.
Лишь крикнут гуси, мимо пролетая:
"Отхохотала роща золотая —
уж близким снегом дышит небосвод!"
Ну а пока нет повода вздыхать:
"Как хороши, как свежи были розы", —
возлюбим речку, сосны и берёзы
и будем жить, смеяться, отдыхать.
Я знаю: нет к бессмертию ключа.
Но Родина — стократ сильнее смерти,
пока храню я, как письмо в конверте,
в душе — любовь к Заветам Ильича.
И пусть твердит вся мировая гнусь,
что Бог с лихвою отвалил, мол, лени нам,
ведомые Царём иль новым Лениным,
мы все равно — отыщем свой миллениум
и возродим свою Святую Русь!
На то — надеюсь.
И о том — молюсь...