Author: Александр Дугин
Title: ПАМЯТЬ
No: 20(50)
Date: 12-12-2000

     
     Рано, слишком рано он умер. Полный планов и сил, проникнутый музыкой и мыслями, обновленный духовно и удивительно юный физически. Сергей Курехин оставил нас явно прежде своего срока, не вовремя... Насыщенная, интенсивная жизнь прервалась на высшей ноте, в момент обретения Сергеем последних формул, обобщающих богатый, яркий, наполненный интуициями и творческими открытиями путь.
     Курехин был гениальным композитором, его "Воробьиная оратория", несомненно, будет признана классическим музыкальным произведением конца ХХ века. Он был одним из лучших современных джазовых авангардных пианистов, признанных во всем мире и игравших с элитой современного музыкального мира. Он был столпом постмодернизма, развивавшим в своих блестящих Поп-механиках наиболее интересные, захватывающие, убедительные и выразительные аспекты постмодерна в целом, резко контрастирующие с второсортными поделками других представителей этого направления, уходящими корнями в слюнявость позднесоветской либеральной диссидентуры и пропитанными духом старья и бездарности. Он был блестящим интеллектуалом, охватывающим огромное количество философских пластов — от традиционализма и истории религии до постструктурализма и психологии глубин. Он был душой Санкт-Петербурга, вдохновителем практически всех более или менее интересных тенденций и мотивов в питерском нонконформизме. В свое время он был духовным наставником и для Гребенщикова, и для Цоя, и для Академии Тимура Новикова, и для Африки, и для целой плеяды новых кинематографистов (самым талантливым представителем которой является друг Курехина — Сергей Дебижев), и для Сергея Шолохова (из столь интересной когда-то, но выродившейся программы "Тихий дом"), и для многих других. Участие в курехинских Поп-механиках было стартом для большинства известных музыкантов, художников, артистов. Отход от Курехина почти всегда вел к затуханию, омертвению, вырождению...
     Он был как сама жизнь, тонкий дух, меркуриальное движение, оживляющее плотные формы...
     В последние годы Курехин пришел к Консервативной Революции. С "Элементами", "Лимонкой", национал-большевизмом его соединяли духовные, идейные и дружеские узы. Бесконечно жаль, что это стало последним, заключительным этапом его судьбы, а не новым шагом к выяснению собственной миссии (как считал и до последнего дня жизни верил сам Сергей). В парадоксальном и насыщенном творческим духом движении Консервативной Революции Курехин увидел формулу, как нельзя лучше соответствующую логике его собственного творчества, в котором всегда совмещалось несовместимое — архаическое и модернистское, классическое и авангардное, сверхсерьезное и сверхлегкомысленное, изысканно-интеллектуальное и гротескно-идиотское. Его последние политические пристрастия нельзя интерпретировать примитивно. Неверно считать, что он стал из "либерала" "национал-патриотом" (или даже "фашистом"). Еще менее верно полагать, что он видел в этом средство для нового уровня эпатажа. Все гораздо сложнее. К такой глубокой и духовной личности не подходят примитивные клише, продукты усредненных мозгов. Последний этап его идеологических приоритетов так же сложен и парадоксален, как весь его путь, как его личность, как его судьба, как его творчество. Это еще предстоит осознать, осмыслить и адекватно проинтерпретировать.
     Нас оставил великий человек. Когда он был рядом, казалось, что все впереди, что будет еще много неожиданностей, концертов, акций, встреч, интервью, программ.
     Мы были с ним уверены, что идиотский ужас "либералов" перед его новыми ориентациями постепенно сменится более адекватным отношением, стремлением понять, а вместе с тем постепенно расширятся и культурно-эстетические рамки восприятия патриотической оппозиции, закостеневшей в маразматической архаике, для которой Курехин отождествлялся с космополитизмом, "демократией" и развенчанием Ленина (которого Сергей разоблачил как "психологического визионера-гриба", кстати, не так уж и плохо, по сравнению с мондиалистскими биороботами). Наш конспирологический план заключается в том, чтобы открыть "демократам" ценности Традиции и евразийства, а "патриотам" привить вкус к авангарду, нонконформизму, творческому поиску. Курехин мечтал о новой евразийской империи — предельно жесткой вовне (ощетинившейся ракетами и авианосцами) и предельно мягкой внутри (с расцветом муз, с фонтанами, нимфами и фавнами, с поэтами и учеными — своего рода "русский рай"). Он называл это "империей ежового типа". Синтез предельного тоталитаризма с предельной свободой. Здесь нашлось бы место для всех антагонистических сил...
     Как только пришла первая жуткая весть о его болезни (вначале никто не знал, что речь идет о роковом и неизлечимом заболевании — раке сердца), я наугад открыл книгу французского поэта Луи Каттье "Вновь обретенная Весть", по которой иногда можно очень точно предугадать будущее развитие событий. Я наткнулся на загадочную фразу из пункта под символической цифрой 72:
     "72. У нас больше нет места в этом мире, где сердца людей ожесточились подобно железу или подобно цементу мертвого храма".
     Я был поражен, насколько точно это соответствовало трагической ситуации Сергея. Вскоре я навестил его в больнице и рассказал об этом происшествии. Он задумался, но тут же снова пришел в свое обычное веселое расположение духа и принялся строить планы, как он будет дурачить корреспондентов по поводу своих видений во время только что перенесенной клинической смерти (хотя на самом деле он просто погрузился в черную пустоту).
     Его сердце не было "подобно железу". Он был величайшим исключением — его сердце было ж и в ы м. Саркома убила не просто биологический орган, она — вестница катастрофы — погасила священный огонь творчества, духа...
     Но этим законам править осталось недолго. Подлинно живое нельзя убить. Неправильно говорить, что Курехин остался с нами. Нет он ушел, но он ушел в жизнь, в свет. Горе тем, кто остался. Остался во мраке этого убогого, вялотекущего, мертвящего, энтропийного существования. Вторая часть пророчества Луи Каттье, которая была расположена на правой стороне той же страницы, звучит так:
     "72. Чем более жестокими и дикими они будут, тем больнее будут им пытки и тем совершенней перемелет их смерть".
     Сергей Курехин умер. Но ничего не закончилось. Никто не уйдет от ответа. Он погиб как воин, как аристократ, как герой. Дегенеративные власти Санкт-Петербурга отказались хоронить гения на Литераторских Мостках, так как "он был фашистом" (по их выражению). Он страшен им даже в гробу.
     Все в порядке, Сергей, мы все расставим по своим местам.
     "Возмездие идет". (Когда я выходил из больницы Курехина за день до его смерти, именно эта фраза бросилась мне в глаза с угрюмой больничной стены).
     Мы им еще покажем.
     
     "Завтра", август, 1996, № 32(140)