Author: Анатолий Афанасьев
Title: ПРОБИЛ ЧАС НЕГОДЯЯ
No: 20(50)
Date: 12-12-2000
ДОВОЛЬНО ИСТЕРИК. Наступил срок, и мы снова займемся литературой. те, кто уцелеет. Похоже, это будут далеко не лучшие из нас. Таков грустный итог бытия: в крупных социальных передрягах в первую очередь погибают наиболее духовно значительные, зрелые личности — именно они оказываются совершенно неподготовленными к натуральной, звериной борьбе за выживание. Пример перед нами: деградирующее общество, покорно выбирающее себе в правители лицемерных алкоголиков, воров и недоумков, травит свою элиту всем скопом, как крыс, заодно в детском восторге освобождаясь от накопленных веками, сохраненных историческим сознанием нравственных догм, мешающих полному и счастливому одичанию нации. Средства массовой информации, захваченные идеологическими недорослями (если не предполагать худшего), сопровождают травлю оглушительным первобытным улюлюканьем. В этом смысле утраты уже сейчас невосполнимы, но время по-настоящему горевать еще впереди.
Любопытная подробность времени: за спинами тех, кто словно в припадке падучей вопит о торжестве демократии и свободы, обязательно толчется незадешево нанятый и трезво мыслящий омоновец, готовый немедленно звездануть дубинкой промеж глаз доверчиво зазевавшегося писателя-простолюдина. Это и понятно: у обезумевших воителей демократии денег куры не клюют (плюс 24 миллиарда долларов, посуленных из-за бугра на мелкие расходы), им есть что защищать, тогда как у замшелых сочинителей, дующих по старинке в поэтическую дуду, не хватает деньжат на обыкновенный сосновый гроб. А ведь так иногда хочется, чтобы похоронили по-людски!
Что говорить, грабанули писателей подчистую — хапнули вклады, узурпировали издательства. Злодей не помиловал никого, оставя на рассаду малую горстку блудливых песнопевцев, слагающих для услаждения его слуха кощунственные оды мистического содержания. Московская префектура выдала им красивую справку с печатью о том, что они имеют право участвовать в дележе награбленного имущества, остальные литераторы, получив объяснение, что они являются недобитыми коммуняками, не то чтобы отброшены за грань нищеты, но вообще лишены средств к существованию. Хорошо хоть их осталось немного: по прикидкам некоей литературной личинки, на последнем писательском съезде их очутилось три-четыре человека — умелому газетному грызуну дожевать и выплюнуть. Все прочие, известно, не более чем националистическое быдло, покласть его в корзину и утопить — как рекомендовал некогда по иному поводу незабвенный рыцарь революции железный Феликс.
О да, теперь-то слепому видно, что из немудреного Марксова ядрышка, старательно высиженного партией Ленина—Сталина, вылупился в итоге параноидальный вселенский пахан, которого не ухватишь за руку и не высветишь по пятну на черепе, ибо он муторно многолик и сверхъестественно увертлив. В утешение нам лишь то, что его паханья повадка незатейлива, очевидна и всегда выдает его с потрохами: жадно рвать, заглатывать чужое и всеми способами понуждать "человеческую массу" к совершению действий, абсолютно противоречащих здравому смыслу, — к гражданской войне и святотатству. Пахан невежествен и дик, не испытывает ненависти и любви, лишен всякого представления о гуманитарной суверенности личности, зато желудок его всеяден и непомерных размеров, потому печально ошибается тот, кто надеется, что в один прекрасный день пахан лопнет от обжорства...
ЕСЛИ УЖ СОВСЕМ всерьез: великое горе обрушилось на наше многострадальное Отечество. Имя ему — необольшевизм. Неохота повторять банальности, но куда денешься от правды: дважды за столетие беспечный народ-землепашец угодил в одну и ту же чудовищную западню. Конечно, угодливые сатрапы пахана утрудили себя нехитрым переодеванием: вожди Октября рядились в суровые тоги социалистов, нынешние добычливые царьки напялили на себя шутовские капюшончики демократов. Те учили социальной аскезе ради светлого будущего, эти, не мудрствуя и ликуя, зовут к смирению и пресмыкательству ради лучезарного всемирного рынка, где каждый из нас получит возможность торгануть собственными кишками (чем еще?), при удаче насосется баночного пива и будет всласть любоваться пляшущей голой красоткой на телеэкране.
За сладострастными посулами близкого рая рыночного типа, как и встарь, как всегда при большевизме, — прямой, наглый разбой, власть хама, искоренение инакомыслия и горячая человечья кровь, уже начавшая сочиться из подгнивших вен бывших республик. Тем не менее, как и век назад, русский народ в некоем маразматическом очаровании жадно внимает злодейским трелям, готовый упокоиться голодным, вечным сном, утешиться зыбкой надеждой, лишь бы не оказывать суетного сопротивления насильникам.
Дивиться ли его (народа) неиссякаемой доверчивости, презирать ли за интеллектуальную аморфность, молиться ли за него, желать ли ему скорейшей погибели как подлому трусу, без боя отдавшему на поругание родные очаги, — преступно заново мусолить эти столь прельстительные для наших доморощенных философов вопросы, когда почти перекрыт кислород к его, народа, сердцу и легким. Не уместнее ли честно, без художнических уловок известить мир о позоре интеллигенции в России?
Наше поколение оказалось несостоятельным, ибо не сумело выполнить свой нравственный долг: сохранить в годину смуты и непотребства чувство высокого достоинства и вневременное духовное зрение. Мужества не хватило, интеллектуального стоицизма или чего другого, но дар провидчества и космического покоя пришелся ему не по плечу. В роковой для Отечества час интеллигенция, которую народ, недомогая, жертвуя собой, веками взращивает, пестует в своих глубинах, предала его, заплутала в трех соснах и с проклятиями, с воплями вцепилась в его натруженные мослы. Да разве вампир, сосущий кровь из девственницы, не выглядит невинным шалунишкой в сравнении с интеллигенцией, закруглившей великую культуру многострадальной нации в ад духовного ширпотреба, глубокомысленно, руководствуясь худосочными потребительскими идейками, позволившей обречь на животное существование своего кормильца, с состраданием сентиментального палача наблюдающей за его затянувшейся агонией.
Какие бы оправдания (коммуняки, безальтернативность, кризис системы) мы себе ни придумывали, какими бы смоляными красками (в утешение бедным) ни выписывали дорвавшихся до власти душегубов, возводя их чуть ли не в сатанинский ранг, — это все равно будут всего лишь интеллигентские выкрутасы, от которых смердит трупным ядом. Предателям всегда кажется, что они жертвы стихии. В категориях духа действует все тот же закон энтропии: утратившая чувство гармонии структура немедленно поглощается живой природой. Нынешнему физиологическому трепыханию интеллигенции, ее неспособности (в большинстве) к осмысленному противостоянию, в сущности, трудно подобрать аналоги в истории. Возможно, робкие ужимки ученых средневековья, сквозь дрожащие веки взирающих на костры инквизиции, да и презрительные гримасы гитлеровских штабистов-аристократов, узнавших стороной о дьявольских арсеналах Дахау и Освенцима, чем-то сродни нашему общему виду.
Оговорюсь: речь именно об интеллигенции, а не о несметной рати щелкоперов, с ужасным подвыванием ринувшейся обслуживать экономические утопии, опоэтизированные программы резерваций по типу лагерных зон, воинственные, в маршевом ритме кличи о свободе и прочем в таком духе пахана, который в качестве гонорара швыряет им с жирного стола гнилые объедки.
Тем часом ослепленный и оглушенный народ, приватизированный до подштанников, погибает молча, хмуро, лениво, даже не озираясь по сторонам. Пахан, сбитый с толку его мнимой покорностью, впал в параноидальный раж и уже вознамерился террором нищеты навести окончательный мертвый глянец на обезлюдевшую Россию. молчание писателя, присутствующего при беспримерной расправе, есть вид особо изощренного холуйства и впоследствии, надо полагать, будет приравнено к соучастию в анонимном смертном приговоре. (Кстати, опыт такого уголовного "замарывания кровью" у большевиков накоплен предостаточный. Тут резвым подручным пахана не пришлось ломать голову.)
И все-таки, судя по многочисленным косвенным признакам, скоро у пахана выйдет крупная осечка, как то рано или поздно случалось со всеми паханами мирового масштаба. Он споткнется на арбузной корке и, получив легкий, оздоравливающий пинок "взбунтовавшейся черни", сверзится с самозваного престола в историческое небытие. За ним туда ухнет его ожиревшая челядь. Те, кто посмекалистее в его окружении, заранее хлопотливо уносят ноги, на прощание сытно рыгнув для острастки. (Далеко ли убегут?) Память о воцарении, царствовании пахана развеется, как ночной кошмар...
Но долгие десятилетия понадобятся землепашцу и строителю, чтобы залечить раны земли, оставленные разбойниками. Это будут годы изнурительного, кропотливого собирания сил, вероятно, более унылые, чем дни разорения. Однако лишь на этом пути, который неизбежен, произойдет возрождение искусств и ремесел. И только в конце его честный труженик поднимет голову к небу и увидит, что Бог не оставил его своим попечением и с неизменной улыбкой сочувствия взирает на его мирские дела.
Что ж, сегодня, как и вчера, выбор у интеллигенции еще есть, но он невелик: пойти в услужение к пахану, чтобы получить у него ефрейторские лычки, или вместе со своим народом принять крестную муку. Кто над этим жутким раскладом по-прежнему в недоумении морщит лоб, тот, вероятно, свой выбор уже сделал.
“Завтра”, апрель 1994, №16(21)