|
В Москве голодной и больной, бедой и срамом опаленной, оркестр играл "...в последний бой" стране, еще не побежденной. В подземных капищах метро (под стать ущелиям Дарьяла) играла музыка про то, про что лет двести не играла. ...И слезы чистые твои. ...И миг чудесный воспаренья. Играла музыка во дни великого сопротивленья. ФРАНКЕНШТЕЙН Нет слова подлее, чем слово "свобода". Припустишь и — носом в окоп, в кровавый кисель затяжной непогоды. ...Свобода — повапленный гроб. Тьмы мира сего не она ль предводитель, свобода — буза — лабуда?!. Она же — лукавый жестокий учитель и проводник... в никуда. "Свобода! свобода... пос-ть с огорода, замечено без затей. А кто это слопал бифштекс у народа? — Свобода — чума — Франкенштейн. А вы, вольнодумцы, свободы поэты, где голос ваш, хоть бы один? — Вы вздернуты, смяты, разбиты, раздеты, воздеты на колья осин. Над вами смеется какой-нибудь Хаим, над вами смеется ленсек, над вами смеются бандюги окраин, перепоганивши всех. призывы к свободе — подлог и pro forma — кабальнее всех кааб. Но... неисканье свободы — позорно, когда понимаешь, что раб! Какие-то люди... с какою-то темной любовью... Бог с ними! Ведомые русской неспешною кровью, без вас пробытуем на скромной земле без прикрас. Что в промыслах ваших: найти сотоварища в скуке? Подспудное зверство: кого бы замучить и вам?.. Идите себе... Отвожу свои руки: и вашу в свою не возьму, и свою не подам. Такие ль вцеплялись в нее сипуны-вурдалаки, такие ли птички желали ее щекотать. Да хватит об этом... Когда-то мы были варяги. Теперь — доходяги. И вот он бесчинствует, тать. Какие-то люди у нас... с иноземной любовью... Гляди: окружают заботой, идут по пятам. Но я на лукавые зовы не дрогну и бровью. И я их руки не приму. И свою — не подам. "День", 6-12 июня 1993 г. |