Author: Эдуард Лимонов
Title: СТЕНА ПЛАЧА
No: 20(50)
Date: 12-12-2000

     
     РЮ ДЕ ЛИОН, ведущая от Лионского вокзала к площади Бастилии, — улица грязная, пыльная и неприятная. Она широка и могла бы носить звание повыше — авеню, например, но никто никогда ей такого звания не даст. Любому планировщику станет стыдно. Ну что за авеню при таком плачевном виде! Только одна сторона рю де Лион полностью обитаема — нечетная. По четной стороне — от пересечения с авеню Домесниль и до самой Бастилии — тянулась ранее однообразная каменная колбаса виадука: останки вокзала Бастилии. Раздувшуюся в вокзал часть колбасы занимало заведение, именуемое "Хоспис 15-20". В нем (если верить названию) должны были содержаться беспомощные долгожители и хронические больные. Сейчас на месте "Хоспис 15-20" лениво достраиваются игрушечные кубики и сферы Парижской Новой оперы, то есть местность все еще плохо обитаема.
     Я изучил коряво-булыжную старую улицу по несчастью. В первые годы моей жизни в Париже мне приходилось каждые три месяца посещать ту сторону города. На рю Энард помещался (и помещается) центр приема иностранцев. Там, выстояв полдня в очереди, я получал (цвет варьировался в соответствии с тайным кодом полицейских бюрократов) повестку в префектуру для продления рэсэписсэ (вид на жительство). Живя в третьем, я был обязан тащиться в двенадцатый арондисмант к фликам (полицейский). Таков был регламент, и таким он остался. Флики нас не спрашивают, куда нам удобно ходить. Чтобы добраться к ним, я мог или "взять" метро до станции Реюйи-Дидро, или мог достичь их более коротким путем — по рю Фобург Сэнт-Антуан, она с ее мебельными магазинами была веселее и обжитее, чище; и позже повернуть на рю Реюйи, и только. Однако я предпочитал рю де Лион. Дело в том, что на рю де Лион был магазин оружия.
     Оружейных магазинов у нас в Париже немало. Оружие, продающееся в них, одинаково недоступно личностям без паспортов, с легкомысленными бумажками вместо них, сложенными вчетверо. И личностям с паспортами оружие малодоступно. Однако индивидуум без паспорта воспринимает оружие более страстно. Мне нужно было приблизиться к магазину на рю де Лион, набраться сил. Перед тем как идти к фликам, в унизительную очередь, меж тел национальных меньшинств, стоять среди переруганных черных, вьетнамцев, арабов всех мастей и прочих (но ни единого белого человека... один раз заблудившаяся скандинавская старушка, и только!) я шел прямиком к двум залепленным грязью от тяжелых автомобилей, запыленным витринам тяжелого стекла. Разоруженный, как солдат побежденной армии, я стоял, руки в карманы, ветер в ухо, ибо нечему остановить ветер на широкой рю де Лион, и жадно глядел на смит энд вессоны, кольты, вальтеры, браунинги фирмы Херсталь, израильскую митральез узи...
     "Тир ан рафаль" (стрельба очередями) — хвастливо сообщала прилепленная под митральез этикетка. Очередями, думал я, очередями... ха...
     
     Сгустившаяся в стальных машинках сила, власть, минимизированная до размеров тесно пригнанных друг к другу металлических мускулов, гипнотизировали меня. Уже отойдя было с десяток шагов, я возвращался, утешая себя гипотезой, что именно сейчас в центре приема иностранцев пик наплыва посетителей и благоразумнее подождать чуть-чуть, и опять прилипал к стеклу. Нет, я ни разу не вошел в магазин, ибо твердо знал, что ничего, кроме ножа, не смогу у них купить... С моей рэсэписсэ, без национальности, они мне не продадут и охотничьего ружья. да мне и не нужно было охотничье ружье, и нож мне был не нужен, у меня было два ножа... Я бы приобрел митральез узи, если бы имел возможность. И кое-что еще... Я не фантазировал, стоя у витрины, я всегда решительно пресекал свои фантазии в зародышевом еще состоянии... Дальше обладания узи мои фантазии ни разу не забрались. В детстве меня, сына обер-лейтенанта (такое звание, как я с удовольствием обнаружил, оказалось, было у моего папы в переводе на немецкий. Я прочел в своей биографии, в каталоге немецкого издательства "Р.S"., что я сын обер-лейтенанта), окружало оружие. Пистолет ТТ, позже отца вооружили пистолетом Макарова, автомат и пулемет Калашникова, а я на них даже и внимания не обращал! В одиннадцать лет я гонял по улицам с бельгийским браунингом — сосед майор арендовал мне его на день, вынимая патроны. Когда однажды, я помню, мама Рая не возвратилась домой к десяти вечера — задержалась в очереди (за мебелью!), отец сунул в карман пистолет, и мы отправились в темноту Салтовского поселка искать маму. Двое мужчин. Только в детстве в той стране на Востоке я немного попринадлежал к власти через обер-лейтенанта папу Вениамина и его пистолет системы Макарова; девятимиллиметровая пуля с великолепной убойной силой плясала в кармане папиных галифе при ходьбе... Мы шли по Материалистической улице: в темноте светили два-три фонаря и под каждым топтались большие зловещие дяди. Но мы не боялись их — с нами была машинка.
     
     ВЕТЕР ВРЕЗАЛ мне в ухо горстью пыли, и я вернулся с Салтыковского на рю де Лион. Рядом стоял сутулый арабский дядька с большим, покрасневшим от холода носом, в потрепанной шапке из цигейки и неотрывно глядел на матовой синевой отливающую мускулистую жилистость карабина. Взгляд у него был грустный. Мы коротко переглянулись, без улыбки, но с симпатией, никто ничего не сказал, и я отошел ко второй витрине, целомудренно оставив его наедине с карабином. Так оставляют друга наедине с любимой девушкой.
     Стой потом в этой блядской очереди в центр — они еще даже не открыли двери, затылок к затылку... Сейчас все это бесстыдство организовано лучше, тогда же в панике, боясь западни со стороны новых властей, социалистов, "эстранжерс" приходили едва не с рассветом, нервничали, ждали, бегали пить и отлить, доверяя свои имена соседям, топали ногами под дождем и снежной крупой; я старался думать об оружии, а не о фликах. Если не об оружии, то на военные всегда темы! Так, я развлекался тем, что представлял соседей по очереди в виде солдат моего режимант — роты, батальона — и пытался определить на взгляд, из какого типа получится какой солдат. Некоторые из них решительно ни к черту не годились: недисциплинированных, их придется расстрелять за дезертирство после первого же боя, другие, напротив, обещали стать отличными храбрыми солдатами. Я вовсе не воображал себя мегаломанически полководцем, всего лишь офицером, может быть, обер-лейтенантом, как мой отец. Обер-лейтенанта, в этом я был уверен, я был достоин. Почему? Потому что в воинской профессии, как и в мирных, ценятся спокойствие, уверенность в себе, педантичность и неистеричное поведение. "Ребята меня уважали во всех странах, в которых мне привелось жить... Ребята разных социальных классов и разных степеней развития, почему же вдруг окажусь я негодным к командованию людьми с оружием?" — думал я. Я не терялся при пожарах (два раза), в морских несчастьях (тоже два), не дергался... Я вспомнил, как некто Эл, старый нью-йоркский адвокат, сказал мне как-то во время приема в доме моего босса-мультимиллионера: "Ты напоминаешь мне, Эдвард, гуд олд бойз моего поколения. На тебя можно положиться, парень". И Эл похлопал меня по плечу. Босс общался с Элом по необходимости: у Эла была плохая репутация — он был адвокатом всяких темных людей с итальянскими фамилиями, живущих в Бруклине и Литтл-Итали. Босс морщился, завидев Эла на своих парти. Но я, его слуга, имел свое мнение на этот счет и всегда думал, что Эл — "хар энд реал" мэн, в то время как босс — сорокалетний мальчик, выебывающийся своими экзотическими автомобилями и бизнесами. Мой босс Стивен Грей был кем-то вроде Бернара Тапи задолго до Бернара Тапи... "Мэн"... Между мужиками всегда бывает ясно, кто "мэн", а кто нет. Настоящий мужчина Эл меня одобрил, и я был горд тогда очень. Я горд и сейчас. На нем был старомодный твидовый пиджак, на Эле, поредевший после пятидесяти кок зачесан назад... "гуд олд бойз его поколения", очевидно, были все эти люди с итальянскими фамилиями, которых он защищал...
     
     ВИЗИТА К ВИТРИНЕ на рю де Лион хватало мне, чтобы выдержать фликовскую церемонию на рю Энард. За годы этих походов — каждый три месяца — я многое понял об оружейных магазинах. Я понял, что витрина магазина оружия — стена плача современного мужчины. Он приходит к ней, чтобы лицезреть свою насильственно отсеченную мужественность. Грустный, лоб к стеклу, он молча молится и грезит о своей былой мощи. К витрине магазина оружия приходят очень разные люди. Да, старые, вылинявшие, облезшие, прогулявшие безвозвратно свою жизнь, но попадаются и очкастые аккуратные буржуа в хороших пальто, и краснощекие типы в аникерс, джинсах, с яркими горячими глазами — по таким, как поэтично выражались в России, "тюрьма плачет". Однажды я застал у витрины, и это меня растрогало, несентиментального маленького горбуна с желто-зеленым лицом, его веснушчатый кулачок прижимал к носу платок. О чем он думал, маленький, недоросший, недосформировавшийся, в куртке, потертой на горбу?..
     Я начал посещать стены плача еще в Вене. Свое первое западное оружие, — крепкий золингеновский немецкий нож, похожий скорее на штык вермахта, чем на нож, — я купил в магазине оружия на Бродвее, на самом Таймс-сквер. Он находился между магазином "Рекордс" и "Таймс-сквер Эмпайр" — в нем торговали куклами, изделиями из слоновой кости, тостерами, лампами, портфелями, бумажниками из искусственной кожи, масками Кинг-Конга, статуэтками Эмпайр стейтс билдинг, тишотками "Ай лав Нью-Йорк" и еще сотнями наименований подобного же говна для туристов. За магазином "Рекордс" под козырьком порнокинотеатра продавали поп-корн, и с тех пор понятие "нож" или "штык" неестественным образом соединяется в моем подсознании с запахом поп-корна. Безусловно, прежде чем войти внутрь, я больше часа простоял у витрины. У той стены плача топтался целый коллектив. Большие, но робкие черные неотрывно глазели кто на пистолет-пулемет маузера, кто на винчестер — короче, каждый выбрал себе объект желания.
     Я помню, что в центре витрины на куске красного бархата была выставлена знаменитая итальянская винтовка каркано М.91, калибра 6,5 мм. Это из нее Ли Харвей Освальд пристрелил Кеннеди. Зачем — не знаю, но я посчитал нас. Нас было шестеро у стены плача. Был еще один, но тот... было непонятно, интересовала ли его винтовка каркано М.91, а может, он ждал благоприятного момента, чтобы залезть в отдувающийся карман или чтобы раскинуть карты на картонном ящике и ограбить прохожих легально... Двери магазина были гостеприимно открыты, из них несло холодком, по-американски щедро расточаемым, и я вошел в аэр-кондишионэд помещение. В застиранном до дыр джинсовом костюмчике, купленном на Канал-стрит: 1 доллар 25 центов брюки и 3 доллара куртка. Аборигену не стоило труда мгновенно понять, что я за птица.
     — Что я смогу для вас сделать, янг мэн? — спросил меня сэйлсмен Зигмунд Фрейд. Черноглазый, веселый и подозрительный, он изъяснялся на грубейшем английском, свидетельствовавшем о куда более низком социальном происхождении, чем у его двойника, но по хитрым глазам было видно, что опыт и практика сделали из него отличного чтеца человеческих душ.
     — Я хочу приобрести нож, — сказал я. Мне он нужен.
     — Я вижу, янг мэн, — согласился Фрейд. — Тебе он действительно нужен.
     Представители его племени обыкновенно отличаются разговорчивостью. В штате Нью-Йорк продажа населению оружия по воле властей чрезвычайно затруднена, магазин вовсе не был забит посетителями, бедняга Фрейд, по-видимому, страдал от вынужденного мутизма... Правда, он мог разговаривать с другими сэйлсменами...
     — О, тебе ужасно нужен нож, янг мэн! — воскликнул он и сочувственно поглядел на меня.
     А что еще он мог сказать? Мой костюм — такой можно было подобрать в мусорке, сандалеты из той же коллекции, контактные линзы мои покрылись налетом неизвестного происхождения и царапали глаза, и глаза болели. Покрасневшие, они, я предполагаю, сообщали мне больной вид. Я много пил тогда, и физиономия моя оставалась перманентно опухшей, я курил крупную марихуану и... короче — был не в лучшем состоянии. "Янг мэн, изрядно потрепанный жизнью", — вот как я сам себя определил, глядя в зеркало. И было непонятно, выпутаюсь ли я из моих историй.
     — Сколько денег ты можешь истратить? — спросил Зигмунд Фрейд.
     — Двадцать долларов.
     — Жаль, — вздохнул он. — За
     двадцать два есть отличный немецкий армейский нож. Они — джерманс — понимают, как наилучшим образом отправить человека на тот свет. Хочешь посмотреть?
     
     Я ХОТЕЛ. Кроме двадцатки, у меня было еще множество монет во всех карманах джинсов, но я не был уверен, наберется ли на два доллара. В любом случае я взял все свои "мани", следующий же чек из Вэлфэр должен был прибыть только через пять дней. Меня это обстоятельство мало заботило — я врос в Нью-Йорк корнями и мог прожить в нем пятьсот пятьдесят пять дней без "мани". Я знал как. Единственная серьезная неприятность безденежного существования состояла в том, что оно лишало меня одиночества. Одиночество, я выяснил на собственной шкуре, в сильно развитом капиталистическом обществе стоит денег. Странно, казалось бы, с первого взгляда люди боятся одиночества и ищут именно общения. Почему же одиночество стоит "мани"?
     — Хочешь полюбоваться? — повторил он.
     — Да.
     Он беззаботно оставил меня и ушел во внутреннюю кишку. Впрочем, все витрины были заперты на замки, и в большом ангаре магазина присутствовали еще два сэйлсмена и несколько покупателей... Вернулся и положил передо мной изделие в ножнах из грубой свиной кожи. Извлек. Тяжелая рукоять, сильное тело с двумя канавками для стока крови. Инструмент предназначался не для разрезания, не для легких хулиганских порезов по физиономии, нет, у него в руках находился инструмент для глубокого пропарывания, для достижения внутренних укромных органов, спрятанных в глубине тела.
     — Видишь, — сказал Зигмунд Фрейд, — это, янг мэн, именно то, что тебе нужно. Порет глубоко и верно. Ты ведь собираешься ходить на охоту на дикого зверя, я так предполагаю? Никакой дикий зверь не устоит перед прямым ударом, нанесенным верной рукой.
     Я ощупал нож и прочел надписи, удостоверяющие, что он немецкий.
     — А у вас нет таких, знаете, — лезвие выскакивает изнутри... с пружиной?
     — Но, сан, — сказал он весело. — Такие запрещены законом, Форбиден. Верботтен! — повторил он почему-то по-немецки. — И поверь мне, сан, эти игрушки с пружинами, с кнопками — они для легкомысленных фрикс, для худлюмс, не для серьезных людей. Я тебе предлагаю серьезного боевого друга, сан. Нож для настоящих мужчин. Бери его, он не избавит тебя от всех твоих проблем, но в его компании некоторые из них покажутся тебе куда более значительными. — И Зигмунд посмотрел на меня психоаналитическими глазами.
     — Вы немецкий еврей? — сказал я.
     — Да. А что чувствуется национальный патриотизм?
     — Чувствуется. И еще вы похожи на Зигмунда Фрейда, вам когда-нибудь говорили? На отца психоанализа.
     — Лучше бы я был похож на президента Чейз манхеттан бэнк, янг мэн, — сказал он. — Берешь нож?
     — Если дотяну до двадцати двух долларов.
     Я извлек двадцатку, вывалил монеты, и мы стали считать. Оказалось: лишь 21 доллар и 54 цента.
     — Я эм сорри, — сказал я.
     — Тэйк ит! — он придвинул нож ко мне. — Он-таки нужен тебе. Нью-Йорк — серьезный город, янг мэн.
     И он стал сметать мою мелочь, ведя ее по поверхности ящика из непробиваемого стекла в ковшик руки. Под мутным стеклом, пронизанным проволоками, лежали совсем уже серьезные вещи. Револьверы больших калибров. Я заметил среди них маузер 57. От выстрела из такого череп человеческий разлетается, как спелая тыква, вместе с хваленым серым веществом головного мозга — брызгами.
     Он помедлил, склонившись над ковшиком своей ладони. Вынул из нее десять центов.
     — Тэйк э дайм. Позвонишь кому-нибудь. Скажешь, что ты жив.
     До Бродвея далеко, но я прохожу иногда по рю де Лион. У витрины всегда стоит "мэйл". Мне кажется, что, поскольку улица пустынна, пугливые и скрытные мужчины могут вдосталь полюбоваться на отнятую у них мужественность. Вот, скажем, у магазина на рю Ришелье, который и больше, и богаче, они останавливаются куда реже. На рю де Лион же всегда стоят — ветер или дождь, или жара плавит асфальт. И глаза у них невыносимо грустные. Как у кастрированного кота, которого хозяин лишил мужественности, дабы он не причинял ему хлопот своими романтическими страстями.
     
     “День”, 1991 г., 25 октября — 8 ноября, №21