Author: Илья Кириллов
Title: СРЕДЬ ЗЕРЕН И ПЛЕВЕЛ
No: 21(51)
Date: 25-12-2000

     
     "ТО, ЧТО СТАРИК ПОЛУХИН НЕ ЗВАЛ ЕЕ и не просил помощи, больше всего обижало жену. И злило. Потому что ее злило все обидное и непонятное. Но почему он молчал, почему не крикнул? На крик-то, пусть слабый и короткий, у него хватило бы сил. Может, из своей вечной идиотской скромности: не хотел будить и беспокоить? Или, может быть, из не менее идиотского упрямства?.."
     
     Нет, уважаемый читатель, это не черновики раннего Маканина и не пародия на него, это вполне "самостоятельное" сочинение одного современного прозаика.
     Все тайное становится явным. Закон этот так или иначе распространяется и на литературу, а если действует в ней ограниченно, то не в последнюю очередь потому, что в истинном положении вещей здесь заинтересованы менее пристрастно, чем в повседневной жизни. Это не сулит практических выгод, особенно сегодня. За редкими исключениями здесь почти каждый "сам обманываться рад", и присматриваться к посторонней лжи нет охоты, нет уверенности, что твое правдолюбие не повернется против тебя же.
     А между тем не обязательно проводить "дознания", достаточно внимательно слушать: сплошь и рядом авторы сами обо всем проговариваются. Тем не менее я не помню за последнее время случая, когда автор развенчал бы себя столь вдохновенно, как это сделал недавно в "Дружбе народов" Александр Хургин, — именно из его повести "Возвращение желаний" ("ДН", 2000, №10) я привел выше цитату.
     В "Дружбе народов", в "Октябре", в "Новом мире" имя А.Хургина в анонсах будущих публикаций не без гордости ставят в один ряд со звездами: Ф.Искандером, В.Астафьеввым, П.Обедоносцевым, Вовой Сорокиным... Но гордость эта условная. Александра Хургина тоже ведь пытались когда-то сделать звездой, но сам он не проявил должного хватательного инстинкта, да и художественный рост оказался скромным. На него махнули рукой и оставили в бесчисленной команде либеральной литературы в качестве запасного игрока.
     Его самого такое положение, видимо, еще недавно устраивало. В журналах регулярно публиковались его тексты, из которых невозможно было вынести ни одной яркой фабулы, ни одного внятного образа. Общее впечатление: вязкое бытописательство и моделирование на его основе произвольных психологических сюжетов, но даже в произвольности своей всегда вторичных. Раньше все-таки это было преображено некоей собственной интонацией, определенным запасом творческого "я". Увы, он оказался слишком непрочным. Но вместо того, чтобы умолкнуть, оглядеться, воспользоваться, может быть, новейшими препаратами от творческого бесплодия, он поспешил вырастить в реторте из уворованного чужого семени ущербное дитя.
     В следующем выпуске журнала, словно в извинение за допущенный промах, напечатано новое сочинение Марка Харитонова ("Конвейер", "ДН", 2000, №11).
     В разговоре о М.Харитонове невозможно обойти то обстоятельство, что изначально основным делом его жизни был литературный перевод с немецкого; отсюда и в его оригинальном творчестве, ныне практически свободном от подражания, неизгладимо высокий интеллектуальный уровень, ведение европейских духовных и художественных проблем, тяга к психологическому анализу, к обновленным, привередливым формам.
     Все это присутствует в его новом произведении. И в то же время существует как бы отдельно от него, если обратиться непосредственно к тексту.
     Текст не определен жанрово. Поначалу, впрочем, это мало смущает. Смущает, может быть, расхожая основная тема: современный "конвейер" в производстве товаров, взглядов, мыслей, вкусов и чувств. Уют и трагедия механистичности. Обезличенность человеческого существования. В жанровом же отношении это заурядная повесть, наполненная автобиографическими ситуациями и переживаниями, эссеистического характера размышлениями о Музиле, о его великом незавершенном творении и о психологии творчества в целом. Также в повести есть два-три образа, которые, плоть от плоти реальной жизни, претендуют все-таки по замыслу автора выразить некую художественную обобщенность. Но образы эти совершенно невыношенные и умирают раньше последнего упоминания о них, имена, данные им, тотчас стираются... Следует отметить, впрочем, что по ходу повествования автор настойчиво выражает симпатию эссеистическому типу литературы, преклоняется перед "гениальным поражением" Музиля, тем самым намекая, кажется, что и сам он вовсе не стремится к композиционной и образной завершенности в традиционном, так сказать, беллетристическом смысле.
     Но добровольный это художественный аскетизм или вынужденная бедность? Не унизимся, однако, до подозрений, лучше еще раз заявим непреложную творческую истину: вольному воля. Художественная эссеистика, к которой тяготеет М.Харитонов, — тяжелый жанр именно в силу его "вольности", обманчивой неограниченности, а на самом деле в силу исключительной тематической и композиционной ответственности автора. Необходимость оригинального стиля в мышлении и речи и вместе с тем сдержанность, такт, вкус.
     В безвкусии, в бестактности М.Харитонова не упрекнешь. Более того, на фоне сегодняшней отечественной словесности он даже оригинален, по крайней мере отважной неигрой в "классики", честно заявленным правом не подстраиваться под литературные стереотипы, быть собой.
     У М.Харитонова не получается именно это: быть собой — среднестатистическая личность автора не интересна в целом, не интересна она и в нюансах. Они не могут скрасить отсутствия значимой идеи, "темы существования". Как следствие, нет ни малейшего обаяния в этой прозе, того обаяния, которое сообщает творчеству подлинная страсть: любовь или ненависть.