Author: Григорий Бондаренко
Title: ДВЕРЬ В АД
No: 21(51)
Date: 25-12-2000
В ЦЕНТРЕ МОСКВЫ СТОИТ БОЛЬШАЯ ЦЕРКОВЬ. Она чистенькая и белая, купол золотом сияет на солнце, но история ее темна и загадочна. Вы прочтете в путеводителях что-нибудь про XVI-XVII века и позднейшие перестройки. Не обращайте на это внимание. Под большим секретом старые прихожане рассказывали мне, что храм построен так давно, что и Москвы тогда не было.
Вот их история вкратце. Почему так была названа Москва? Не трудно сказать. Москвы не было, а был Мосох, бродяга, иудейский купец из Хазарии. На месте будущей Москвы в удобном и укромном закутке Волго-Окского междуречья Мосох основал торговую факторию, а вокруг блуждали, добывая меха и мед, дикие балты и финно-угры: славянами и русью тут еще и не пахло. Тогда же при том самом Мосохе иудеи построили в фактории для себя сонмище — синагогу.
"Наша церковь, — сказал мне шепотом старый Василий Александрович. — и есть та синагога." Хазары пришли и ушли, пришли славяне, пришла русь, русь крестилась и крестила славян, и сонмище на горе, что построил Мосох, стало христианским храмом.
Иные же говорят другое. Мосох тот де был князь. Как можно прочесть в хронике дьякона Холопьего монастыря на реке Мологе Тимофея Каменевича-Рвовского: "И созда же тогда Мосох князь и градец себе малый на превысоцей горе той над устии Явузы реки на месте оном первоприбытнем, иде же и днесь стоит на горе оной церковь каменная..." Река и город были названы по имени князя и жены его Ква. Княгиня Ква больше известна по русским народным сказкам, как Царевна-Лягушка. Историю с царевной все вы несомненно знаете с детства, поэтому нет нужды ее здесь пересказывать. И если за основание Киева мы можем благодарить княжну Лыбедь, то за основание нашей болотной Москвы — хтоническую лягуху с болота возле Швивой горки.
А иные скажут иначе: Мосох был патриархом, внуком Ноя, сыном Иафета. Ему отошли крайние северные пределы земного круга. По древнееврейски имя его звучит — Мешех, что значит "высокий". В книге Иезекииля сказано, что Мосох торговал с финикийским Тиром и выменивал там товары на души человеческие и медные сосуды. В конце же времен Рос и Мосох со своими народами, да с Гогом и Магогом придут на последнюю битву в Армагеддоне, и будут на стороне врага рода человеческого, и падут, и гробы их будут во тьме внешней, где уже ожидают их падшие древние исполины. Евреи называли Хазарию страной Роша и Мешеха, а хазары в свой черед называли страной Роша и Мешеха Русь. И нам уже некуда деваться. Вот такая присказка. Дон-дили-дили-дон-дон-дон! Армагеддон... А страшная сказка перед сном еще впереди.
Храм на горе перестраивался и достраивался за эти века десятки раз. Вся Швивая гора была изрыта подвалами и погребами, коридоры и переходы окружали главное помещение храма. Что осталось в храме от древней синагоги кроме четырех опорных стен никому уже неизвестно.
Однажды, ясным воскресным днем я отстоял службу в этом храме и обратился с просьбой показать здание к моему знакомцу, одному из местных достопримечательностей, Василию Александровичу, длиннобородому старцу в маленьких круглых очках. Мы долго бродили по всем закоулкам и переходам, то поднимаясь по крутым лестницам, то спускаясь чуть ли не до скалистого основания горы. Глядя на древние фрески с незнакомыми образами, пытаясь выглянуть на свет Божий сквозь узкие оконца, я прыгал вверх и вниз по стертым зеленым ступеням. И вдруг на одном из перелетов, напротив перехода в колокольню, мой провожатый спросил меня, как-то весь ссутулившись, прищурившись и подмигнув:
— Хочешь, я покажу тебе дверь в ад? Это в одном из верхних коридоров.
— Да... конечно, — ответил я, еще не понимая, почему "конечно".
Зачем собственно мне было глядеть на эту дверь? И что-то тянуло, тянуло, как магнитом, как тянет ко всему запретному, пока не увидишь гадости за покрывалом. И я ответил "да, конечно!", еще быв смущен, и не мог отказать проводнику. Да и не чувствовал я с его стороны никакого подвоха. Добрый ехидный старик, что с него?
Мы снова вернулись под своды большого храма. На высокой лестнице дети пели каноны после литургии. Ах, как сладко они пели! Мы прошли мимо детей по лестнице, стараясь не глядеть в их глаза и лица, чтобы не смутить, не сбить с толку поющих. И снова по длинным белым переходам: вверх-вниз, вверх-вниз.
— Смотри, здесь и ходили древние раввины. Заглянувшему в дверь в ад представлялся длинный темный коридор, уходящий в бесконечную даль. Только за дверь пройти невозможно.
— Почему? — спросил я.
— Увидишь, — спокойно ответил Василий Александрович.
Мы остановились на одном из лестничных перелетов. Тут я, пораженный, увидел у самых ног своих маленькую треугольную желтую дверцу в белой стене в особой треугольной нише. Мне пришлось лечь на пол, чтобы заглянуть. Первая шальная мысль: "Туда же не пройти! Даже голова не пролезает. А как бы..." Дверца раскрылась, я заглянул в проем, и вдруг обнаружил там небольшое помещение и прямо напротив — другую большую желтую дверь. Я прошептал в удивлении:
— А где же черный коридор с бесконечной далью?
— Не важно, что ты увидел. Не смотри туда больше. Кто смотрит в дверь в ад начинает мучить и бить, истязать себя, как только может, пока не погибает. Здесь тайна.
Василий Александрович взял меня за плечи и увел от двери. Мы стали подниматься еще выше к самому куполу. За переходами и лестницами оказалось, что в храме есть чердак, что было не очевидно, судя по архитектуре здания. На чердаке мы ступили на старый грубый дощатый пол, видно было, что гостей здесь принимают нечасто. Только стены были покрыты свежей росписью, изображавшей Сошествие Спасителя во ад. Мы стали молиться. В молитве я на один какой-то миг забылся и странное видение предстало передо мной: будто старый Василий Александрович, творя поклоны, подошел к фреске, и с линейкой в руке измеряет глубину адской бездны. Видение длилось секунд пять, не больше. Но вся нелепость сцены привела меня в полное недоумение. Я не мог повторять слова молитвы и молча ждал финала, глядя на сокрушенные врата ада. Звучало в ушах только "...и сокруши вереи вечныя...".
Из этого невменяемого состояния меня вывел мой невозмутимый проводник:
— Пойдем дальше, Григорий. Посмотришь на наш чердак, — он схватил меня за руку и потащил дальше в сплетение каких-то коммуникационных труб и проводов. — У нас здесь уже лет пятьдесят не ремонтировалось. Все ржавеет и потихоньку разваливается. Представляешь, мы сейчас ходим над куполом храма! Тише ступай, — а доски прогибались и скрипели под ногами. — Пошли дальше, покажу тебе нашего сторожа.
— Сторож на чердаке? — удивился я.
— Он не совсем сторож. Или, скажем, сторожит он не нас.
Пройдя по коридору, уставленному забытой арматурой неясного и неявного происхождения, мы уткнулись в клетку, похожую на старый лифт. В клетке действительно что-то гудело и щелкало как в лифте: скрипели невидные цепи, сокрытые шестерни глухо скрежетали, и мигали утаенные лампочки. Клетка стояла в неосвещенном углу, и разглядеть ее внутренности не было никакой возможности. Василий Александрович наклонился к моему уху, деликатно прокашлялся и произнес:
— Гляди, там и сидит Удерживающий.
Пристально вглядевшись в клетку, я разглядел там что-то живое. Это был невысокий лохматый человек, чьи пылающие в полумраке глаза я принял сначала за лампочки. Человечек, как можно было скорее угадать, судорожно держался обеими руками за цепи, уходящие вниз. Что-то внизу то перетягивало цепи, то ослабляло хватку. Погруженный в эту немую борьбу Удерживающий не замечал нашего прихода, но только тяжело сопел и скрипел зубами.
— Кого он держит? — с ужасом спросил я.
— Не бойся, не самого врага, — усмехнулся мой провожатый. — Он удерживает одного древнего исполина, который имел несчастье упасть прямо в подземное море под нашим городом. Если он вырвется, нам всем несдобровать. Однажды, в тридцатые годы этого века, исполин смог освободить руку, и, шевельнув большим пальцем, снести Храм Христа Спасителя. Подземные хляби хлынули в образовавшееся отверстие и заполнили бассейн имени Москвы, так он кажется назывался. От таких-то неприятностей и спасает нас Удерживающий.
Мне стало жаль маленького человека в лифтерской.
— Что за тяжкий труд! Можно только пожалеть этого вечного сторожа, если конечно он из смертных. Какие силы нужны ему ежечасно!
— Не переживай за него, — посоветовал мне Василий Александрович, -Он подходит для этой работы. Да и работа рано или поздно закончится. Только рассказать историю Удерживающего позволь мне в другой раз: она не так уж интересна и вполне предсказуема.
В этот момент необычный сторож из лифтерки бросил на меня пристальный взгляд, и быстрая желтая искра в его глазах мелькнула и погасла.
Я вышел из церкви, поглядывая на наручные часы, сутулясь и поеживаясь, возвращался во внешний мир. Мир встречал меня задиристо и нервно радовался, что вот мол, "вернулся таки ко мне, куда от меня денешься, балбес?" Троллейбусная остановка напротив Иностранки, украшенная рекламой 7-up, в этот час была пустая и неприветливая. На Таганской в три часа пополудни я договорился встретится с Ильей, чтобы выпить пива и пройтись по старым потусторонним московским дворикам. Опять взглянул на рекламу и с удовлетворением вспомнил, что этот прохлаждающий напиток назван в честь семерых повешенных американских гангстеров. 7-up, 7-down. Символизм повешенного в сочетании с символизмом числа семь. Как многое мы додумываем из того, что и так существует.
Возле Таганской Ильи конечно не оказалось. На зябком ветру в ожидании друга я раскрыл только что купленную книгу воспоминаний нового национального героя. Повествование плавно перетекало от советского отрочества к занимательным странствиям протогониста где-то за рубежом. Вот, например, читал я, как герой начинает рассказ о давно забытой всеми женщине: "Ты будешь играть и переливаться призрачными красками моих воспоминаний и воображения. Ты будешь выведена под своим собственным именем, и если ты все еще носишь его, — а может любимый человек твой с медом на устах повторяет его, — неважно, ты все равно будешь играть здесь свою роль. Надеюсь, я не заставлю тебя краснеть. А если и заставлю порой, то это не больно. Знаешь, как краснеют девочки в классе, у кого учитель отобрал любовную записку. Я сам ее тебе написал, сам же и прочту перед всем классом. И ты говорила мне иногда: "Ах, это все не про меня и не обо мне!", про мои стихи. "Ах, не про тебя, дорогая!"
Стоп. Здесь появляется Илья, взмыленный, с непомерно оттопыренным рваным рюкзаком (в нем видны фомка и молоток). Друг мой укрыт по самый нос любимым своим капюшоном. Я тщетно пытаюсь доказать ему, что динамить нехорошо, что на улице уже холодно и что-то еще в том же духе. В конце концов мог вообще не прийти. Случалось не раз. "Ты понимаешь, — говорит Илья, — к нам приходили менты, искали Думу, а мы понятия не имели, где он, менты ушли, а он потом вылезает из ниши в ванной", или "У нас прорвало трубы на кухне, и вымыло всех тараканов к соседям по лестничной клетке". Что было в тот раз, я не помню.
Взяли пива в ларьке, разговаривая ни о чем, все больше о веселом и безмозглом быте нашем, двинулись вниз по переулкам к стремному зданию, где был когда-то музей Высоцкого, или он и сейчас там есть. Мимо него мы прошли дальше, пока не вышли к пустому деревянному прошлого века дому, идущему на слом. Двухэтажный домишко темными бревнами, резными рамами и карнизами нездешне нависал над нами. Илья торопливо закурил и с интересом вгляделся в пустые оконные проемы. Тогда уже темнело: сейчас ведь быстро темнеет. Илья обернулся ко мне и начал быстро и мечтательно говорить:
— Гляди, в этом доме хорошо было бы встретить Новый год: поставить маленькую живую елку, собрать игрушки, позвать побольше детей. У этого окна сядешь ты сам в высоком кресле с книгой в руках. Там напротив у стены мы поставим высокие часы с боем. И когда пробьет полночь, раскроется дверь, и войдет... снеговик. У него будут холодные косолапые ноги, покатые, узкие плечи, он войдет, тихо шурша, оставляя тающий снежный след и скажет глубоко запрятанным голосом: "Откройте окна, у вас так душно". Потом он достанет подарки всем и каждому из заплечного мешка и уйдет в ту же дверь, погрозив детям ледяным пальцем на прощанье.
Знаешь, — он глубоко и нервно затянулся. — я уже был в этом доме. Здесь ничего уже нет нигде, только голые стены и штукатурка сыпется. Если и рассказать тебе, то про одну из внутренних комнат. Все стены и двери в доме ободраны, краска облетела от ветхости, и взгляду не на чем остановиться. Когда я зашел на второй этаж, то увидел единственную крашеную дверь — она была ярко-желтого цвета. Дверь эта открылась с трудом, ссохлась от времени, и будто никто ее не открывал лет сто.
За дверью я увидел белую комнату со сводчатым потолком. Стены белой комнаты были голые, ничем не украшенные, только беленые известью. В комнате не было окон, только напротив, как я вошел, тут же увидел маленькую треугольную желтую дверцу в нише у самого пола. Слушай. Я сел и попробовал открыть дверцу, она открылась только особым способом, о котором как-нибудь в другой раз. За дверцей я увидел, кажется, неясный свет, и вдруг прямо мне в лицо с той стороны слетела птица. Она пролетела мимо меня, и я смог увидеть только ее серые перышки и белый ободок на шее. Уже улетая из комнаты, в помещение дома у меня за спиной, птица издала негромкое воркование. Скажу тебе так: я уверен, что это была горлица.
Маленькая, игрушечная желтая дверца призакрылась. Когда я возвращался, птицы уже не было в доме. Наверное, она улетела через разбитые окна, и холодно ей будет в городе.
Илья, докурив сигарету до фильтра, бросил окурок в снег. Снег рассыпался малым фейерверком искр. Будете в Москве, ходите осторожней: летает горлица.
Г.I.Х.С.Б.П.Н.