Author: Владимир Титов
Title: САРАЦИНКА МАРТА
No: 21(51)
Date: 25-12-2000
Владимир Титов — партийная кличка "Красный Волк" — один из ветеранов национал-большевистского движения, пришел в партию несколько лет тому назад чуть ли не школьником. Он сразу же проявил свои литературные пристрастия и с 1998-го стал ответственным секретарем газеты "Лимонка" и членом ее редколлегии. Его вклад в развитие газеты значителен. Как и многие наши авторы, он помог сформировать стиль "Лимонки", а газета, в свою очередь, сформировала его.
В предлагаемой читателю "готической" сказке явственно обозначено присутствие правой составляющей национал-большевистской идеологии, так же, как здоровый юмор и некоторое германофильство раннего национал-большевизма. Ну и присутствует парень наш "Красный Волк".
ГОВОРЯТ, ЧТО ЧИСТАЯ ЛЮБОВЬ ВЕДОМА ОДНИМ ЛИШЬ БЛАГОРОДНЫМ, а отнюдь не простолюдинам, в похоти своей уподобляющимся скотам. Но не такой была Марта, подружка Ганса-Стрелка.
Своих родителей она не знала — еще младенцем Отто-Пузан нашел ее однажды утром у дверей своего трактира и из милости взял сиротку на воспитание, а когда она подросла, определил ее работать в своем заведении, и с тех пор ни он, ни многочисленные посетители — мужики, бюргеры и баронские кнехты — не могли нахвалиться на нее. Не было в трактире Отто податчицы более ловкой и проворной, пригожей и веселой, и все знали ее — Резвушка Марта. Однажды Отто сказал, что, не будь она безродным ублюдком, он бы женил на ней своего сына, который, не зная удержу, сваливается с кем попало, того и гляди, подхватит французскую хворь. Марта страшно смутилась и едва не заплакала, потому что она была девственна и непорочна душой и телом, как ни трудно сохранить подобную чистоту, прислуживая в трактире, и стыдилась разговора о женитьбе.
Однажды в трактир Отто-Пузана зашел юный Ганс-Стрелок, которому в ту пору едва сровнялось пятнадцать лет. Позванивая первыми талерами, полученными за службу у барона фон Грюншайссе, он со стеснительной развязностью сел за стол и едва окончившим ломаться голосом потребовал пива на целый талер.
— Сколько будет угодно благородному воину! — ответила Резвушка Марта, и Ганс мгновенно стал пунцовым от гордости и смущения, потому что обычно его называли мальчишкой. Но когда Марта поставила перед ним десять кружек, увенчанных высокими курчавыми шапками пены, он помрачнел, потому что никогда не пил раньше и испугался, что не сможет одолеть такое изобилие пива. Сидевший поблизости забулдыга-бюргер, только что пропивший последний пфенниг, но отнюдь не насытившийся, заметил колебания Ганса, подсел за его стол, приобнял за шею и сказал, дыша в лицо перегаром:
— А не много ли тебе будет, мальчик? Лучше поделись-ка со старым Зигмунтом-Прохудившим-Штаны, а то, неровен час, заснешь тут же, за столом, и Отто выкинет тебя, как щенка, взяв за шкирку, и ты никогда не добьешься благосклонности красотки Марты.
Слышавшие это пьяницы расхохотались, а бедная Марта от стыда закрыла лицо передником. Взбешенный, Ганс вскочил и пинком швырнул Прохудившего-Штаны на пол, где тот и заснул.
— Никто не посмеет порочить доброе имя барона фон Грюншайссе, оскорбляя его кнехтов! — сказал мальчик и одну за другой опрокинул все десять кружек. А допив десятую, он сделал два шага и упал. Трактирщик хотел выкинуть его, сперва вывернув карманы, как водилось в том славном заведении. Марта упала перед хозяином на колени и упросила не делать этого.
— Что ты так за него хлопочешь, яловая телка? — спросил Отто-Пузан. — Или тебя свели с ума его сопли?
— Нет, хозяин, — ответила Марта. — Но ты ведь слышал — он назвался кнехтом нашего доброго барона. А если он придет жаловаться барону в тот момент, когда у того разыграется подагра? (В тот год еще не ушел в крестовый поход старый барон, отец Густава-Августа.)
— Ты права, нетоптанная курица, — сказал Отто. — Оттащи его в свою каморку и пусть он отлеживается там, пока не протрезвеет. Но тогда уж смотри, не позволяй ему лишнего!
— Ах, добрый хозяин! — воскликнула девочка. — Вы же знаете, что целомудрие — мое главное достояние! Мне ли не беречь его?
В своей каморке она положила опьяненного Ганса на коврик, который служил ей постелью, сняла с него одежду и растерла его губкой с уксусом, а потом напоила уксусом же, сильно разведенным в воде. Вскоре Ганс пришел в себя и сердечно поблагодарил Марту за проявленную заботу. Так началась их дружба. Ганс-Стрелок стал чуть ли не каждый день ходить в трактир Отто-Пузана, только ради того, чтобы увидеть милую Марту. На всех праздниках они гуляли и плясали вместе, и все говорили: вот счастливчики. А однажды Ганс сказал, что, когда ему сравняется двадцать пять лет, ибо раньше нельзя, он испросит у барона разрешение на брак, и счастью Марты не было предела.
Пять лет минули как один день, и вот Марта узнала, что замок Грюншайссе разгромлен, а немногие оставшиеся в живых защитники во главе с бароном осаждены в высокой башне, откуда намерены выйти или победителями, или мертвыми. Мало утешило Марту то известие, что ее любимый Ганс не пленен и не пал, а в числе прочих храбрецов затворился в башне. Два дня она пребывала в горячечном бреду, а едва лишь ей стало лучше, хозяин выгнал ее вон, сердясь, что она не помогает ему, меж тем как в трактир валом валят кнехты врагов барона Грюншайссе, и не дал ни пфеннига, ни даже башмаков. Но и без того Марта была убита горем.
— На что мне башмаки, — горевала она, — если не судьба мне стоптать их в веселом танце с моим любимым? Что за беда, что хозяин не дал денег и теперь мне не на что жить, если жить мне незачем? Пойду в замок Грюншайссе, — решила она. — Господь милостив, быть может, мне посчастливится свидеться с моим милым.
Она пришла в разгромленный замок Грюншайссе и нашла высокую башню, крепкие дубовые двери которой были надежно замкнуты изнутри. Подле башни сидели двадцать караульных кнехтов из числа воинов барона фон дер Пфлюгге во главе с сержантом и играли в кости. Завидев девушку, они непристойно приветствовали ее.
Марта поняла, что слезами и уговорами она ничего не добьется, и скрепя сердце решила пуститься на постыдную хитрость.
— Я служу в трактире Отто-Пузана, — ответила она, кривляясь, чтобы сойти за проститутку. — Один из кнехтов этого жалкого труса, барона фон Грюншайссе, дал мне полмесяца назад пять талеров за мою благосклонность, но был так пьян, что не сумел ею воспользоваться! — тут она гадко усмехнулась, и в ответ ей расхохотались кнехты. — Он ушел ни с чем, потому что спешил в караул и не мог ждать, пока протрезвеет, а я сказала ему, что коль скоро он уплатил вперед, то я ублаготворю его в любое время. А теперь я опасаюсь, что не смогу оказать ему услугу, за которую он уже заплатил, и тогда пострадает репутация нашего достойного заведения.
— Оказывается, и вам, продажным шлюхам, не чуждо представление о честности! — удивился сержант, возглавлявший караул. — Клянусь бородой святого Германареха, первый раз встречаю подобное. Что ж, ягодка, мы дадим тебе возможность поддержать репутацию вашего трактира. Твой дружок, наверное, жив — эти трусливые зайцы забились в башню, едва мы обнажили мечи, и мы почти никого не убили — только вряд ли ты ему сейчас пригодишься. Он, наверное, не от голода — от страха не сможет быть мужчиной! Ты, видя его жалкое состояние, не сможешь явить подобающее гостеприимство. Что ж, я помогу тебе ощутить желание! — усмехнулся он и велел Марте лечь с ним.
— Охотно, если ты мне прежде заплатишь! — ответила Марта, испытывая несказанные душевные муки оттого, что ей приходилось вести подобные речи.
— Платой тебе будет возможность пройти внутрь осажденной башни! — сказал сержант. — Не забывай, шлюха, что мы совсем не обязаны пускать тебя туда! Так что же?
— Да, — еле слышно прошептал
а Марта, и кровь, пролившаяся на измятый кустик трехреберника, засвидетельствовала ее падение.
— Так ты, оказывается, была нетронута! Вот откуда твоя честность, — проворчал сержант, утоляя свою похоть. За ним последовал еще один кнехт, потом еще и еще, так что несчастная Марта потеряла счет им, и, ввергнутая в пучину позора, потеряла счет дням и ночам. Наконец воины пресытились ею, исхудавшей и утратившей красоту, и разрешили ей войти в башню. Двери были крепко заперты, но они сумели расклинить их так, чтобы в образовавшуюся между створками щель смогла протиснуться тоненькая девушка.
Оказавшись внутри башни, Марта долго и безуспешно звала своего любимого, и только эхо отзывалось ей. Вскоре она увидела отверстие, через которое барон Густав-Август и его храбрецы проникли в подземный ход.
"О святой Германарех, — подумала Марта, — Значит, и мой милый спасся!" Она без страха спустилась в подземный ход и единым духом пробежала десять миль. Выйдя из-под земли, она увидела, что местность, которая ее окружает, ей совершенно незнакома, только виднелись поодаль три безымянные могилы, в одной из которых спал вечным сном славный Ганс-Стрелок, и Марта, хотя и не знала этого, села на землю и заплакала. Проходивший мимо паломник, решив, что она заблудилась, сказал ей, что невдалеке проходит дорога, ведущая в замку Грюншайссе и дальше — в Лейпциг-Венедский, а в другую сторону — в вольный город Нюренберг. Марта горячо поблагодарила паломника, посетовав лишь, что он не угостил ее лепешкой, которую уплетал сам. Уже без всякой надежды она пошла по той дороге в сторону Нюренберга, обжигая голые ступни в горячей пыли, и навстречу ей попались сарацинские купцы, ведущие на арканах пятерых кнехтов барона Грюншайссе. Увидя их, Марта пришла в ужас и стала расспрашивать о судьбе Ганса-Стрелка.
— Дитя, — сказал ей Фриц Богемец, — твой Ганс пал славной смертью, о которой может только мечтать воин. Запертые в башне, мы изнывали от голода и неминуемо погибли бы, если бы Ганс не отдал нам в пропитание свое тело. Так мы сумели дождаться чуда Господня и выйти на свободу, и теперь наш славный господин отправился мстить врагам.
— Принести себя в жертву своему господину — высшая добродетель воина! — поддержал Фрица другой кнехт, Франц-Пращник. — Знай, Резвушка Марта, что и мы проданы того ради, чтобы наш славный барон мог приобрести подобающее рыцарю вооружение для мести врагам.
— И он отомстит им, клянемся мощами святого Германареха! — воскликнули все кнехты.
— О, негодяи, подлые тупоумные холопы! — закричала Марта, едва они произнесли клятву. — Вы вместе с вашим мерзким бароном съели моего маленького Ганса, а теперь барон продал вас, как баранов! О, вы получили по заслугам! Мессир сарацин! — обратилась она к одному из купцов, — сделайте из этих негодяев евнухов, чтобы они прислуживали вашим почтенным женам, и тогда я буду молиться за вас! — Она дико захохотала, потому что разум ее помутился, а неверный, оскалив зубы, пообещал, что так и сделает, и назвал свое языческое имя.
А Марта сошла с ума от горя, и с этой поры все стали звать ее не Резвушка Марта, а Сумасшедшая Марта. Она скиталась по дорогам, спала в полях, питалась травой и молилась за сарацина-язычника, за что ее звали еще — Сарацинка Марта. Слыша свое прозвище, она хохотала и говорила, что она не сарацинка, а христианка, а вот барон фон Грюншайссе — хуже сарацина, называла всех сеньоров людоедами и в помрачении разума призывала простонародье истребить их.