Author: Иван ПЕРЕВЕРЗИН
Title: ИЗ ГРЕЧЕСКОЙ ТЕТРАДИ
No: 11(87)
Date: 10-11-2003

     
      ***
     Будто зверь перед прыжком, самолёт напрягся нервно.
     Крест нательный под плащом я погладил суеверно.
     Поглядел вокруг дремуче, вслушался в моторов гул,
     и на жизнь на всякий случай мысленно рукой махнул.
     Но — взлетели! Время — мчится. И за ним несёмся мы,
     и земля несется птицей в грозовых объятьях тьмы.
     Поглядел в иллюминатор, может быть, отринув тьму,
     загляну я, будто в кратер, в душу Богу самому!
     Только Бог намного выше, чем наш верный самолёт,
     ну тогда — а что там, ниже, где меня никто не ждёт?
     Ничего, да и за время, что несусь я через мрак,
     что могло случиться с теми, кто по жизни мне не враг.
     Успокоюсь полной мерой, выпью водки иль вина,
     и, в грядущий день поверив, погружусь в глубины сна.
     На краю посадки мягкой с удовольствием — проснусь,
     но за тыщи вёрст, однако, от земли, чьё имя Русь.
     
      ГРЕЦИЯ
     
     Как будто я приехал на свиданье
     к той женщине, которая давно
     другому предназначена заране,
     но и тебя приветит все равно.
     И я люблю печально, безответно
     и синь волны, и неба бирюзу,
     и долгие закаты и рассветы,
     и невзначай пришедшую грозу.
     Мне Одиссей поведает о Трое —
     о бесконечных странствиях своих,
     но я взамен отрады и покоя
     вдруг захочу отличий боевых.
     Но, Господи, когда настанут сроки, —
     мне возвратиться ниспошли домой
     не через годы и не сквозь тревоги, —
     чтоб я не проклял этот мир земной.
     
      ПРЫЖОК
     
     Рывок -паденье — со скалы
     вниз головой в пучину вод.
     Одни — могучие орлы
     способны на такой полет.
     Я прыгнул, я не задрожал.
     И незачем себя жалеть!
     Жить надо, как герой сказал:
     не победить, так умереть!
     
      ***
     Рассердилось море не на шутку, —
     для начала — раннюю побудку
     мне сыграло ревом штормовым,
     а потом — накрыло с головою
     пятибалльной, черною волною, —
     хоть взывай к спасателям родным.
     Только море про меня не знает...
     И животным ревом оглушает
     и нещадно топит вновь и вновь, —
     но, не покоряясь круговерти,
     принимаю вызов, как бессмертье,
     принимаю вызов, как любовь.
     
      ***
     Дрожало — полночное море
     лежало покорно — у ног.
     И — не было слова для ссоры,
     и — не было слез для тревог...
     Звучали народные песни...
     Растроган мелодией их,
     подумал: а что будет, если
     в ответ прочитаю я стих.
     Сомненья развеялись тут же,
     едва я закончил читать,
     мне греки захлопали дружно
     и стали в сердцах обнимать.
     И небо над нами сияло
     звездами, что дружно зажглись,
     душа, как поденка, порхала
     и верила — в лучшую жизнь.
     
      ПОЕДИНОК
     
     Два дня стихии не смирялись,
     слова тонули в реве их,
     и мы друг с другом объяснялись
     на языке — глухонемых...
     Кто победил в борьбе суровой,
     мы знать, наверно, не должны...
     Но вдруг проснулись не от рева,
     а от безмерной тишины.
     Был ветр послушен, как ребенок,
     не слышен был морской прибой...
     И лишь обломки старых лодок
     напоминали нам про бой.
     
     ***
     Моим моленьям море вняло,
     к утру — устало бушевать,
     и на волнах меня качало,
     как в зыбке дорогая мать.
     И с высоты небес высоких,
     как колыбельная, звучал
     напев рассветный, одинокий,
     и я — невольно засыпал.
     Моя тревога отступила,
     сны были легкие, как бриз,
     как будто воля высшей силы
     их для меня послала вниз.
     
      ***
     Море сегодня мирное, но соленое-соленое настолько,
     что вкус и летучий запах йода с трудом ощущаю.
     Во рту непривычно вязко, муторно, остро и горько,
     хочется пить, но пресную воду взять забываю.
     Волна накатывая, меня облизывает с головы и до ног,
     облизывает вкусно, будто котенок жирную миску...
     Чайки — то усядутся на влажный, зернистый песок,
     то круто поднимутся в небо, что синей василиска.
     Впервые за долгую жизнь могу лежать, ни о чем не думая
     и все-таки нет-нет да подумаю снова хотя бы про то,
     как много бывает от моря тяжелого, долгого шума, —
     и он меня утомляет, причем, как никто и ничто.
     
      ***
     Пойду ли к морю веселиться,
     поеду ль в град Ираклион, —
     повсюду радостные лица
     встречаю на пути своем.
     На сто вопросов — сто ответов,
     и каждый — полный, с теплотой.
     Как будто горести и беды
     прошли далеко стороной...
     Но я-то знаю, что едва ли
     отыщется другой народ,
     который так бы мордовали
     из века в век, из рода в род.
     Но здесь под небом чужедальным,
     хранимый светом русских звезд,
     я за народ многострадальный
     произнесу высокий тост.
     Душа надеждою искрится,
     что и когда домой вернусь,
     я каждому, кто обратится,
     и — помогу, и — улыбнусь.