|
1 Пусть хрусты хранит толстокожий арбуз, желания женские — дыня. Когда я подкидывал царственный груз, горела ладонь, как гордыня. Холеная дыня, сегодня тебя, в живот загорелый вжимая, подумал, сырыми когтями скребя: "А вдруг ты немножко живая?" Сдавил тебя туго — и вынудил стон, но был этот стон нереален. Я каждый ломоть наблюдаю, как сон. Ты в сумрак желудочных спален пролейся, пролейся. Снотворно свети всем внутренностям моим. Уж много плодов я нашел на пути. Но всякий путь повторим. 2 Держу я в серванте два дружных ножа. И нож я сжимаю — а нож из рук моих лезет в желтеющий жар двух дынных разбуженных рож. Встревожены жирные дыни, хотят укатить далеко, в пески золотые пустыни — прикинуться тоже песком. И хищно глазами сужен, как путник пустынь варан, я режу их в мякоть, в лужи, в свистящие брызги ран! И я их грызу, захватчик. О, дыня, меня изнури! Живот мой — большой одуванчик, так желт он теперь изнутри. 3 Я дыню глотал запоем впервые — мне было два, но я ее не запомнил, она для меня — слова. А также на фотке липкой в распахнутый детский рот — слепя наивной улыбкой, дынный кусок плывет. К Алиночке Витухновской, в семнадцать я был влюблен, я шел — и на корке скользкой вдруг полетел под склон. Наша сломалась пара, мир превратился в пар — это я с тротуара под машину попал. Ту корку я не запомнил, потом рассказали мне… Летел я, как с колокольни, нашел себя на спине. И говорят, вчера вот — снова ведь память спит — плакал: "Меня отравят!", дыню мешал и спирт. Что я успею сделать, если я ослабею? Старости гнилоспелость низко согнет мне шею, станут слова седыми, сердца удар — бледней. Словно бы мякоть дыни, эти остатки дней… 4 А может, выпасть, как выстрел, в листья, плоды, огни? Упасть на асфальт. И вырастет вкруг черепа мокрый нимб. Меня ожидала мама, и наливалась дыней, и черную мыла раму, и ждет меня холм могильный… Если рожден на свет я, этот сырой и дынный, — песенка будет спета, сколь ни была бы длинной. 5 Прабабушку-индеанку с Аляски привез прадед. Через простую ранку ушла она на тот свет. Жую я с оглядкой фрукты, как башковитый рус, услышав, прабабку будто срезал осы укус. Индейская хохотушка, по-русски она порой звенела: "А где же грушка? Мой грушка — такой сырой!" Рассеяно грызла грушу — влетела ей в рот оса, и вынесла ее душу в июльские небеса. Натягивая крылышки, нацеливая томагавк, оса гробовую крышку опустила стремглав… С сумятицею фруктовой проглочен укус змеи, и болью — большой, багровой, отняло от земли. Расплавленно льется золото, растравлено плачет медь! Дрожь уже не от хохота — от участи онеметь. 6 Еще мне отец рассказывал: пошел он ребенком в лес, а в зарослях там расхаживал темный тяжеловес. Был мальчик влюблен в малину, и заполнял, любя, наполовину корзину, наполовину себя. И двое в стороны разные тянули малины куст… И соки стекали красные с медвежьих и детских уст. И мальчик был — ноль внимания на эту живую ночь, свирепую, как Германия, способную истолочь. А раньше чтили медведя как страшное божество — в лесу его выла ведьма, в лесу его выл и волк. И пели люди, смягчая сгущенье медвежьей тьмы: "Красивый необычайно, все его любим мы!" И добавляли жалобно: "Кушает он медок", — ну а в глазах дрожало: чёрен он и жесток. И если замру сейчас я (воют внизу авто), если представлю счастье встречи с медведем — то то и я его дико, всею душой боюсь. Боюсь, боюсь его лика! Мне бы — заяц да гусь… Мне бы нарвать малины, пускай, садовой кости, но от лесного детины кости свои спасти. 7 А мама мне рассказала в эвакуацию, как через грохот вокзала кто-то к ней сделал шаг. Двадцать дрожат вагонов, ехать пора — и тут писатель Андрей Платонов шагнул из мира простуд. И посмотрев доверчиво, с четкой печалью скул: "Это возьмите, девочка!" — апельсин протянул. 8 Недавно я видел: скин растоптал апельсин. Фонтанами бил Манеж, блестя серебром, как нож… И вдруг завопили: "Режь!" Подпрыгнула молодежь гигантским одним прыжком… под гогот колоколов… сбегающим молоком светлейших своих голов… Ведь жаждет пацан мгновения — когда бы в толпу попал, и бурно бежит по вене сквозь сердце его толпа. Разделся один болельщик, он "фак!" показал ментам, нырнул он в фонтан — и хлещет по голове — фонтан! Его из фонтана в сети вылавливают менты. Но всюду пожары светят, но всюду сверкают рты. Торговцев мелькнули спины… И кто-то с легкой руки — радостно опрокинул с фруктами их лотки. Захлюпали под ногами огненные плоды. От них уже зажигали автобусы, как сады. Апельсиновой чащей — среди белого дня автобус промчал, трещащий языками огня. Назавтра все говорили о том, что произошло, о молодой горилле, о совершивших зло… Был день переполнен ветром. В фонтане, что было сил, не давая ответов, танцевал апельсин. 9 Однажды же я в разгрузке участвовал грузовиков — и дыни гасили тускло всю ярость моих рывков. Те дыни мне в руки ловко, закашливаясь, бросал простой мужичок — без легкого и с сигаретой в усах. Мы оба через неделю с работы этой ушли. Я получил свои деньги. Его — зарыли в пыли, его закопали в глине, а может, в песке, а мо… — кинули в ворох лилий, — то есть просто в дерьмо. Ах, да — ошибка ума — смерть — темнее дерьма! Смеюсь я с задором панка и мышцами стал я груб, но и меня, как напарника, тоже обнимет гроб. А за неделю до смерти он мне дыни кидал, и я их ловил — не смейте умирать никогда! 10 В Африке, хоть и северной, но на такой жаре, что не снискать спасения, — был я в монастыре. Дружат там с мертвецами — трупы облив винцом, сушат их месяцами. Странно быть мертвецом. Все пути продолжаются! Со скоростью черепах на камнях обнажаются кости и черепа. Все черепа ослепли, в каждом скелете — свет! Солнечные скелеты в сумрачный сносят склеп. Нет ни имен, ни спеси, а из глазниц — простор! В узеньком склепе спелся, как в поднебесье, хор… Полное винограда блюдо подносит брат, он с черепами рядом этот ест виноград. И головой Иоанна — воображенья игра — с блюда темнеет пьяно виноградин гора. Молвил монах: "Мир тесен" — про черепа в склепу. Я разобрал: "Смертей — всем". Я уходил в слепую… 11 Видели ли вы ягоды в горестный час грозы? Они пролетают ядрами — молнии сквозь разрыв! Кустик бежит по кругу, яркая суета… Соскакиваю упруго с ягодного куста! Соскакиваю, соскакиваю прямо с газет полос… Череп себе раскраиваю, ворох сорвав волос. Ветер с подножки поезда, сволакивает — пускай! Оскаливаюсь без пользы — вдребезги весь оскал… И всё же, друзья, не зря зрела во мне заря. Не зря меня резал сок, переходя на визг: "Не улетай, сынок, вниз-вниз-вниз! Дальше среди людей округляйся и рдей!" Дальше? А что же дальше? Жрать урожай на даче? 12 О, дыни — душистые желтые свиньи, да будет свидание с вами! Вы хрюкнули нежно. Свидание с дыней — почти что свидание с дамой. Пролейтесь, пролейтесь — чтоб сердце не скисло, и взмок пересохший мой путь. Я вас обнимаю, как волны морские… Всему предстоит утонуть! Ты, дыня, конечно, рассеешься дымом, вплетаясь в желудочный сок. Арбуз громогласно расколется Римом. И ягоду сдернет едок. |