Author: Иван Жданов
Title: КУБ В СЕБЕ
No: 12(100)
Date: 15-12-2004

     
     ***
     Этот город — просто неудачный
     фоторобот града на верхах.
     Он предъявлен цифрой семизначной
     как права на неразъёмный страх.
     
     Фоторобот золотой эпохи
     застеклён и помещен туда,
     где ему соседствуют пройдохи
     и иные, впрочем, господа.
     
     Как лунатик, множимый ногами,
     пропуская в бездну этажи,
     город-призрак заблудился в раме.
     Ложный страх сильнее страха лжи.
     
     Бродит он по улицам старинным,
     сам себя нигде не находя,
     где домам, прохожим и машинам
     легче быть пустотами дождя.
     
     Но составлен фоторобот страха,
     и морозом дорисован лес —
     рыбья нота или ночь-рубаха
     в нём живут, не ведая чудес.
     
     
     ***
     Снег сыплет парадоксами Вийона.
     Вот пень в снегу, на нем сидит ворона
     цитатой из Эдгара По.
     Ей невермор, что мор во время оно,
     и пень под ней совсем не бюст Платона,
     она — как повесть без приставки "по-".
     
     Так кованая роза, остывая,
     выносит цвет, отсутствием живая,
     за скобки лика своего.
     Необходимость пустоты знакома
     как поздний цвет садам металлолома,
     он — только ржа, и больше ничего.
     
     Где полночь та и где тот час угрюмый,
     когда я, утомившись от раздумий
     у фолианта одного,
     услышу стук и в отрешенных шторах
     пурпурным шелком завершенный шорох,
     и гость войдет, и больше ничего.
     
     
     ***
      Памяти сестры
     
     Область неразменного владенья:
     облаков пернатая вода.
     В тридевятом растворясь колене,
     там сестра всё так же молода.
     Обручённая с невинным роком,
     не по мужу верная жена,
     всю любовь, отмеренную сроком,
     отдарила вечности она.
     
     Как была учительницей в школе,
     так с тех пор мелок в ее руке
     троеперстием горит на воле,
     что-то пишет на пустой доске.
     
     То ли буквы непонятны, то ли
     нестерпим для глаза их размах:
     остается красный ветер в поле,
     имя розы на его губах.
     
     И в разломе символа-святыни
     узнаётся зубчатый лесок:
     то ли мел крошится, то ли иней,
     то ли звёзды падают в песок.
     
     Ты из тех пока что незнакомок,
     для которых я неразличим.
     У меня в руке другой обломок —
     мы при встрече их соединим.
     
     
     ***
     Как душу внешнюю, мы носим куб в себе —
     Не дом и не тюрьма, но на него похожи,
     Как хилый вертоград в нехитрой похвальбе
     Ахилловой пятой или щитом его же.
     
     Как ни развёртывай, не вызволишь креста,
     Выходит лишь квадрат, незримый или чёрный.
     Как оборотня шум, его молва чиста
     И хлещет из ушей божбой неречетворной.
     
     И Белой Индии заиндевелый сон
     Глядится в гололёд серебряной ладошкой,
     Где сходится звезда со взглядом в унисон
     То лазерным лучом, то Марсовой дорожкой.
     
     Допустим, это ад, где каждому своё:
     Ни темени, ни тьмы, но остаётся с теми,
     Кто черный куб влачит как совесть и жильё,
     Горами черепов изложенная тема.
     
     
     ***
     Весною сад повиснет на ветвях,
     Нарядным прахом приходя в сознанье.
     Уже вверху плывут воспоминанья
     Пустых небес о белых облаках.
     
     Тебя он близко поднесет к лицу,
     Как зеркальце, но полуотрешенно,
     Слабеющей пружиной патефона
     Докручивая музыку к концу.
     
     Потом рукой, слепящей, как просвет,
     Как уголок горящего задверья,
     Он снимет с лет запретных суеверье.
     Быть иль не быть — уже вопроса нет.
     
     Но то, что можно страхом победить,
     Заклятый мир в снотворной круговерти
     Тебе вернет из повседневной смерти,
     Которую ты должен доносить.
     
     
     ***
     Пустая телега уже позади,
     и сброшена сбруя с тебя, и в груди
     остывшие угли надежды.
     Ты вынут из бега, как тень, посреди
     пустой лошадиной одежды.
     
     Таким ты явился сюда, на простор
     степей распростёртых, и, словно в костёр,
     был брошен в веление бега.
     Таким ты уходишь отсюда с тех пор,
     как в ночь укатила телега.
     
     А там, за телегой, к себе самому
     буланое детство уходит во тьму,
     где бродит табун вверх ногами
     и плачет кобыла в метельном дыму,
     к тебе прикасаясь губами.
     
     Небесный табун шелестит, как вода,
     с рассветом приблизятся горы, когда
     трава в небесах заклубится
     и тихо над миром повиснет звезда
     со лба молодой кобылицы.
     
     
     
     «ТО, ЧТО СНАРУЖИ — КРЕСТ, ТО ИЗНУТРИ — ОКНО...»
     
     Не мы выбираем жизнь, а жизнь выбирает нас. И делает она это, имея в виду какие-то цели, которые не всегда понятны нам. Она всегда держит своего избранника в ситуации выбора. Из преодоления хаоса, из сопротивления энтропии постепенно возникает смысл, свободный от иллюзии и скороспелой завершенности. И не она подсказывает, а сам человек доходит своим умом, предшествует ли опыт души простой житейской опытности. Если иметь в виду человека, который осознает себя как результат многих и многих поколений, такой его жизненный опыт страшно велик. Но и не он опять же решает дело. Из этого еще не следует, что такой жизненный опыт находит свой голос, свое разрешение в данном человеке. Тут уж многое зависит от воли того, кто впутался в эту историю не по своей воле. Как зависит и от того, какое место он отводит этому опыту в иерархии ценностей, которую ему внушила жизнь, данная ему для отсчета.
     И вот потому-то имеет смысл выражение "изучать жизнь". Человек изучает себя прежде всего, свою жизнь, а она не так уж мала и во времени, и в пространстве, если она не замкнута рамками послужного списка. Одинокий человек неизбежно делает одинокими и других, он ненароком, непреднамеренно вносит свою лепту в энтропию беспамятства. Как нельзя отделить от своего "я" какую-либо часть своего тела, так и от жизни своей нельзя отделить нужные тебе и совсем бесполезные дни, заполненные чужим или даже чуждым опытом. И если одиночество и богооставленность являются доминантой во времени, в обществе, человек не может в одиночку справиться с их преодолением. Конечно, его борьба для него единственна, конечно, он совершает ее наедине с собой, но не мир вокруг, а мир в нем, если он хочет добиться победы. Это может быть и счастьем, если ему хватает своих маленьких побед, но это значит, что жизнь отбрасывает его на обочину, а не тащит его в свою сердцевину, может быть, и вопреки его воле.
     К сожалению, моему поколению приходилось много сил тратить не в сражениях со словом, краской и звуком, а с тем, чтобы иметь необходимый доступ к этому сражению. Трагедия ли это? Нас, конечно, не рассовывали по воронкам, не морили голодом, мы не гибли на войне. Но и счастливыми нас не назовешь. Достаточно сказать, что мы научились понимать, что не в счастье счастье. Дело в другом. Это ведь тоже дар — возможность реализовать свой дар. А его невостребованность едва ли не равна его отсутствию. Но и это не трагедия. Может быть, она в том, что мы слишком рано поняли рассогласованность обломков культуры и невозможность привести их к согласованию.
     Как в классической, так в современной литературе мне близки традиции авангарда. Авангарда в широком смысле этого слова. То есть традиции того, что противоположно зарежиссированному существованию как результату иллюзорного всезнайства, сработанного на века и зафиксированного на собственной окончательности и неподвижности.
     Авангард создает не просто эффект присутствия, а эффект соучастия даже в том времени, даже в той жизни, которые никоим образом не являются фактом твоей биографии. В этом смысле любые "искания в области художественной формы" вполне перспективны. Потому что такая форма более внутри, чем снаружи. А искать форму снаружи — значит подгонять под ответ.
     
     Редакция “Дня литературы” выражает признательность сайту “Филиппов-Град” за помощь в подготовке данной публикации.