Title: ВЕНИЦЕЙСКИЕ СТРОФЫ
No: 12(112)
Date: 16-12-2005

     
Александр ПУШКИН
(из черновиков)
     
     В голубом небесном поле
     Светит Веспер золотой,
     Старый дож плывёт в гондоле
     С догарессой молодой.
     
     Воздух полн дыханьем лавра.
     ..........................морская мгла,
     Дремлют флаги Бучентавра.
     Ночь безмолвна и тепла…
     
     Пушкин в Венеции никогда не бывал, но в его черновиках остались чудные строки о ней. Русский поэт прекрасно чувствовал и сам город с его каналами, и будто въяве видел гондолу, украшенную изумительной резьбой, изображающей быка с человеческой головой — Бучентавра… Остатки старинного Бучентавра с гондолы дожа, на которой тот выезжал в море, бросая в воду кольцо, знак обручения Венеции с океаном, можно и сегодня встретить в музее Венеции.
     
Александр БЛОК
Венеция
     
     Слабеет жизни гул упорный.
     Уходит вспять прилив забот.
     И некий ветр сквозь бархат чёрный
     О жизни будущей поёт.
     
     Очнусь ли я в другой отчизне,
     Не в этой сумрачной стране?
     И памятью об этой жизни
     Вздохну ль когда-нибудь во сне?
     
     Кто даст мне жизнь? Потомок дожа,
     Купец, рыбак иль иерей
     В грядущем мраке делит ложе
     С грядущей матерью моей?
     
     Быть может, веницейской девы
     Канцоной нежной слух пленя,
     Отец грядущий сквозь напевы
     Уже предчувствует меня?
     
     И неужель в грядущем веке
     Младенцу мне — велит судьба
     Впервые дрогнувшие веки
     Открыть у львиного столба?
     
     Мать, что поют глухие струны?
     Уж ты мечтаешь, может быть,
     Меня от ветра, от лагуны
     Священной шалью оградить?
     
     Нет! Всё, что есть, что было, — живо!
     Мечты, виденья, думы — прочь!
     Волна возвратного прилива
     Бросает в бархатную ночь!
     1909
     
Борис ПАСТЕРНАК
Венеция
     
     Я был разбужен спозаранку
     Щелчком оконного стекла.
     Размокшей каменной баранкой
     В воде Венеция плыла.
     
     Всё было тихо, и, однако,
     Во сне я слышал крик, и он
     Подобьем смолкнувшего знака
     Ещё тревожил небосклон.
     
     Он вис трезубцем скорпиона
     Над гладью стихших мандолин
     И женщиною оскорбленной,
     Быть может, издан был вдали.
     
     Теперь он стих и чёрной вилкой
     Торчал по черенок во мгле.
     Большой канал с косой ухмылкой
     Оглядывался, как беглец.
     
     Вдали за лодочной стоянкой
     В остатках сна рождалась явь.
     Венеция венецианкой
     Бросалась с набережных вплавь.
     1913, 1928
     
Николай ГУМИЛЁВ
Венеция
     
     Поздно. Гиганты на башне
     Гулко ударили три.
     Сердце ночами бесстрашней.
     Путник, молчи и смотри.
     
     Город. Как голос наяды
     В призрачно-светлом былом.
     Кружев узорней аркады,
     Воды застыли стеклом.
     
     Верно скрывают колдуний
     Завесы черных гондол
     Там, где огни на лагуне —
     Тысячи огненных пчёл.
     
     Лев на колонне, и ярко
     Львиные очи горят.
     Держит Евангелье Марка,
     Как серафимы, крылат.
     
     А на высотах собора,
     Где от мозаики блеск,
     Чу, голубиного хора
     Вздох, воркованье и плеск.
     
     Может быть, это лишь шутка.
     Скал и воды колдовство,
     Марево? Путнику жутко.
     Вдруг… никого, ничего?
     
     Крикнул. Его не слыхали,
     Он, оборвавшись, упал
     В зябкие, бледные дали
     Венецианских зеркал.
     1912
     
Анна АХМАТОВА
Венеция
     
     Золотая голубятня у воды,
     Ласковой и млеюще-зелёной;
     Заметает ветерок солёный
     Черных лодок узкие следы.
     
     Столько нежных, странных лиц в толпе.
     В каждой лавке яркие игрушки:
     С книгой лев на вышитой подушке,
     С книгой лев на мраморном столбе.
     
     Как на древнем, выцветшем холсте,
     Стынет небо тускло-голубое…
     Но не тесно в этой тесноте
     И не душно в сырости и зное.
     Август 1912
     
Осип МАНДЕЛЬШТАМ
"Веницейской жизни мрачной…"
     
     Веницейской жизни, мрачной и бесплодной,
     Для меня значение светло.
     Вот она глядит с улыбкою холодной
     В голубое дряхлое стекло.
     
     Тонкий воздух кожи. Синие прожилки.
     Белый снег. Зелёная парча.
     Всех кладут на кипарисные носилки.
     Сонных, тёплых вынимают из плаща.
     
     И горят, горят в корзинах свечи,
     Словно голубь залетел в ковчег.
     На театре и на праздном вече
     Умирает человек.
     Ибо нет спасенья от любви и страха:
     Тяжелее платины Сатурново кольцо!
     Черным бархатом завешанная плаха
     И прекрасное лицо.
     
     Тяжелы твои, Венеция, уборы,
     В кипарисных рамах зеркала.
     Воздух твой гранёный. В спальне тают горы
     Голубого дряхлого стекла.
     
     Только в пальцах роза или склянка —
     Адриатика зелёная, прости!
     Что же ты молчишь, скажи, венецианка,
     Как от этой смерти праздничной уйти?
     
     Черный Веспер в зеркале мерцает.
     Всё проходит. Истина темна.
     Человек родится. Жемчуг умирает.
     И Сусанна старцев ждать должна.
     1920
     
Владислав ХОДАСЕВИЧ
"Нет ничего прекрасней и привольней…"
     
     Нет ничего прекрасней и привольней,
     Чем навсегда с возлюбленной расстаться
     И выйти из вокзала одному.
     По-новому тогда перед тобою
     Дворцы веницианские предстанут.
     Помедли на ступенях, а потом
     Сядь в гондолу. К Риальто подплывая,
     Вдохни свободно запах рыбы, масла
     Прогорклого и овощей лежалых
     И вспомни без раскаянья, что проезд
     Уж Мэстре, вероятно, миновал.
     Потом зайди в лавчонку banco lotto,
     Поставь на семь, четырнадцать и сорок,
     Пройдись по Мерчери и пообедай
     С бутылкою "Вальполичелла". А в девять
     Переоденься, и явись на Пьяцце.
     И под финал волшебной увертюры
     "Тангейзера" — подумай: "Уж теперь
     Она проехала Понтеббу". Как привольно!
     На сердце и свежо и горьковато.
     1925-26