Author: Вадим Ковда
Title: DEUTSCLAND
No: 09(121)
Date: 16-09-2006

     
     ***
     В изобилье колбасы и сладости,
     Чистота берегов у реки.
     Уплетаю немецкие радости
     на халяву за обе щеки.
     А в российском дымящемся космосе,
     где своё отсидел, отходил,
     НА-ДО-Е-ЛО! Спасибо же, Господи! –
     всё же спас, накормил, напоил.
     Я не знаю, как в Хайфе иль Бостоне,
     всё понять – уж давно нету сил.
     Но прости эти ложки и простыни,
     что вчера на толкучкее схватил.
     Житель Орска, Торжка иль Елабуги –
     городишки в моче и дерьме,
     был бы счастлив жевать этот гамбургер,
     что противен неправому мне...
     Рождество! Так послал бы мне водочки.
     Слишком правильно всё и везде.
     И прости эти жалкие шмоточки,
     чем разжился я в Красном кресте...
     Я готов прошагать это капище,
     и удел не покажется мал...
     Но назначь-ка мне место на кладбище!
     Friedhof* чистенький ты замотал...
     
      *Friedhof – кладбище (нем.)
     
     ***
     Цвет повыцвел. И съёжился свет.
     Божий дар пересох, распылился...
     Я устал, промотался, пропился...
     До какой нищеты докатился –
     ничего, кроме прошлого, нет.
     
     Среди дней, утомительно-тошных,
     погружаюсь в судьбы окоём.
     Всё копаюсь бессмысленно в прошлом,
     всё купаюсь бессмысленно в нём.
     
     Истончились года, обветшали,
     покосились, сломались года.
     Ничего нет, помимо печали, –
     лишь усталость, да боль, да тщета.
     Ветерок над Ганновером сонным,
     мусорок возле баков шуршит.
     Чуждо всё – даже хлеб! даже солнце!
     Ни единой родимой души.
     
     Мутной дымкой подёрнулись дали.
     Утомило мелькание лет.
     Ничего нет, помимо печали.
     Даже прошлого, в общем-то, нет.
     
     Под прищуром холодного взгляда
     я сникаю, бессилен и нем.
     По кругам эмигрантского ада
      ухожу, чтобы сгинуть совсем.
     
     ***
     Ты обесчещен дочиста,
     калека из калек,
     Отечество и Отчество
     потеряны навек.
     Отныне – одиночество,
     прогорклая судьба.
     Без Родины и Отчества
     ты не ценней раба...
     Так что ж, Моё Высочество,
     дела твои плохи:
     ни Родины, ни Отчества –
     лишь память да стихи...
     НОСТАЛЬГИЯ
     Какая боль сгустилась по России!
     Какая грязь! Какой великий мор!
     Ворьё, враньё, глубинное бессилье
     и сумасбродный пьяный разговор.
     
     Я здесь любил, здесь стал "плохим" поэтом.
     Здесь брат убит... Я это ж получу...
     Но чувствую родным похабство это.
     Сюда упорно лезу и хочу
     Ну а пока в Германии удобной
     лечусь, и жру, и жру, набив живот.
     И рвусь к земле холодной и голодной
     я – полукровка, жидопатриот.
     
     Течёт слеза. И толку нет от крика.
     Вся жизнь моя – разлад и благодать –
     закат и смерть империи великой,
     где доводилось мыслить и страдать.
     
     В ГАННОВЕРСКОМ МУЗЕЕ
     Лукас Кранах, Сандро Ботичелли,
     Питер Брейгель – вы всё ж не истлели!
     Через время – кривое стекло –
     поражали, светили и грели,
     затыкали души моей щели,
     а иначе бы всё утекло.
     
     Смерть, любовь и безумство воспеты...
     Изменить эту сторону света –
     безнадёжно, как Бога просить...
     Можно лишь замахнуться на это –
     не понять, но хотя б отразить.
     
     Всё же вы оказались мудрее:
     через войны, и мор, и века
     задержались в немецком музее,
     чтобы действовать наверняка.
     
     И придётся, добравшись до сути,
     и понять, и принять, не коря,
     что не зря на земле жили люди.
     Мы-то зря, да вот эти не зря!
     
     На мадонн, на слепцов-оборванцев,
     на детей и собак кутерьму,
     на пьянчуг, заблевавших корчму...
     всё смотрю – не могу оторваться.
     Не могу объяснить почему.
     
     ***
     Нет, Deutschland мне рассудком не понять,
     аршином общим тоже не измерить.
     Она мне не любовница, не мать...
     Ей благодарен, но не в силах верить.
     
     Всё помню, всё навязло на зубах:
     тотальный орднунг и чуть скрытый страх...
     Как Гитлер тут возвысился кровавый?
     Как Геббельс похозяйничал плюгавый?
     Как совместились Бисмарк здесь и Бах?
     Как совместились Рильке, Ницше, Гауф?..
     Всё, что читал, что слышал – всё враньё.
     Германия и лечит, и калечит.
     И образ расплывается её
     И плавится в огне противоречий,
     
     И не лежит душа к немецкой речи.
     
     ***
     Средь дымных наваждений суеты,
     средь жалких склок и душераздираний
     нахлынут умервшлённые мечты
     и горько-сладкий яд воспоминаний.
     И прядают, качаются кусты,
     оставшиеся птицы напевают.
     
     И на ветру рябины полыхают.
     Спокойно всё... Но всё перекрывает
     незримое дыхание беды.
     
     И хорошо, что скованы уста,
     и холод поразил останки лета.
     И хорошо, что слишком я устал.
     И хорошо, что нету пистолета.
     
     Зачем я здесь? И что это за боль?
     И что со мной и с миром происходит?
     Мы никогда не свидимся с тобой –
     и эта боль вошла и не уходит...
     
     Но как целебны дали за рекой...
     Как осень лжёт, ласкается и лечит!..
     Когда всё понял, наступил покой.
     КОГДА УШЛА НАДЕЖДА, СТАЛО ЛЕГЧЕ.
     
     ***
     Брови рисованная дужка,
     взор, полный страсти и огня...
     Моя безумная подружка
     летает в ступе вкруг меня.
     Остановилась, что-то просит,
     смеётся, плачет и зовёт,
     и лжёт, и любит, и поносит,
     злословит, кается и лжёт.
     А я в раскованности детской,
     но лысоватый и седой,
     кричу ей что-то по-немецки,
     я – старый мальчик молодой.