Author: Виктор Гусев
Title: НОЧЛЕГ
No: 11(123)
Date: 13-11-2006

     
     Кто-то, глубоко ошибаясь, думал, будто я не смогу прожить и дня в той квартире. Да, проблемы начались в первую же минуту, когда хозяйка дома, улыбаясь беззубой улыбкой, предложила спать на кровати, в которое въелось какое-то темно-красное пятно. Вряд ли варенье.
     – Что это? – спросил я, ощущая, как по спине идет холодок.
     – Моего сына здесь недавно убили, - серьезно сказала она. – Забежали ночью и забили до смерти. На моих глазах… Ну, так что?! Все устраивает?
     – А другой нет кровати?
     – Только эта. Да ты оставайся. Будем жить, не тужить.
     Так получилось, что меня выгнали из очередного института, но уже в чужом городе. Идти было некуда. Тем более на ночь глядя. К счастью или, быть может, несчастью, но приятель дал адрес этой дыры. Дескать, ночуй, сколько хочешь. Оплата ежедневная.
     Худшее было впереди. В полночь некто постучал в дверь. Нагло. Громко. Наверно, ногой. Яшка, сын хозяйки пошел открывать. Щелкнул дверной замок. И в комнату вошел лысый худощавый парень. На меня внимания не обратил. Сев за стол, велел Яшке принести ужин. Рядом с ним, на полу, лежала кошка, которую он взял на руки. Погладил. А потом кинул с размаху о стену! Меня передернуло. Что за маньяк пришел? Неподалеку присмотрел пустую хрустальную вазу для цветов. В случае чего, думаю, пригодится. Сразу вспомнилось ружье на сцене у Чехова…
     Яшка принес ему какое-то пойло. Суп, что ли. Из соседней комнаты вышла мать.
     – Опять, – сказала она, деловито расставив руки, – пришел мои харчи жрать!
     – Я тебе сколько раз повторял, – в ответ кричал на нее он, – чтобы ты не подходила ко мне, когда я ем! Совсем, что ль, с ума сошла!
     Мать села на диван, с краю.
     – Налейте мне лучше водки! – скомандован он. – В этот стакан…
     – Андрюша, сынок, – сказала мать, – это не стакан. Это ваза...
     Он нахмурился и, посмотрев на меня, спросил, откуда я тут "нарисовался". Пришлось объяснить.
     – Зря ты пришел сюда, – процедил он, покручивая-поигрывая в руках вилкой. – Мы беспредельщики! Нам не важно, кого убивать, лишь бы нашелся кто!
     – Успокойся, – заголосила мать, – человек пришел в гости... Не надо, Андрюша, – она говорила так, словно меня, действительно, вот-вот убьют, словно я здесь не первый...
     – Мне уйти? – спросил я, глядя на ту вазу и чувствуя дьявольскую дробь своего сердца. Дробь, которая становилась все громче и громче, быстрей и быстрей. Еще бы. Могла быть и драка. Не на жизнь, а на смерть.
     В воздухе, между тем, повисла тишина.
     – Нет, дружище, оставайся. – в конце концов сказал буйный Андрюша, наливая в стакан водку, желтую, скорей всего, паленую. – Давай выпьем, – предложил он, сохраняя неподвижность.
     – Я не пью. У меня язва. – Сказав это, я подумал, что вот и все: нарвался.
     – Как хочешь, – он, грустно поднимая брови, перевел взгляд на Яшку, всматриваясь в его перебинтованную левую руку. – А тебя, балбес, кто покалечил?!
     – Так ты ж вчера вилку и воткнул. Ни с того ни с сего, – ответил тот суконным языком, стараясь не глядеть на Андрея, который вдруг засмеялся странным настораживающим смехом. Мной овладела смутная тревога. Я смотрел на вазу.
     – Один удар и восемь дырок! – внезапно он выдернул табуретку из-под ног Яшки, отчего тот упал. – Это, – продолжал Андрей, оскалив желтые зубы, – чтобы руки не подставлял! Если я поранил, другой – убьет!
     – Спасибо за урок! – прочувственно воскликнул Яшка. – Какой у меня заботливый братишка!..
     Я всё же лег на ту окровавленную кровать... Слышалось бульканье наливаемой воды, чавканье и полушепот хозяйки-матери, просившей говорить тише, потому что человек спит. Это она про меня. Но я не спал. Андрюха кричал, что его не волнует, кто тут спит. Я слушал их разговор, не сводя взгляда с той вазы.
     – Я тут хозяин! – кричал Андрей.
     – Да ты здесь даже лампочку на кухне не можешь вставить, – возмущалась мать. – Хозяин! Черт побери!
     Началась ругань. Длившаяся недолго. В итоге все обнялись и решили, что любят друг друга до самой смерти. И легли спать – дождались. Все храпели. Кроме Андрея, который тихо валялся прямо на полу. В метре от меня. Я, безуспешно пытаясь уснуть, лежал на кровати в одежде и кроссовках, лежал, не закрывая глаза. Неизвестно, что у этого Андрея на уме. Потом доказывай, что ты не та Дездемона. Он ведь и спрашивать не станет: молился или нет. К счастью, до вазы было рукой подать.
     Впрочем, куда больше, наверно, мне не давал покоя вопрос: что делать дальше? Можно было поехать домой в родной город. Жить там, спокойно писать. Но в моем характере есть один недостаток: я привыкаю к месту, где живу. И расставание с ним для меня тяжело проходит. С нестерпимой болью в сердце проходит. Поэтому, живя в той дыре, я ждал, когда мне полегчает. После чего можно и уезжать домой. Но было только хуже…
     Через час послышался стук в окно. Квартира была на первом этаже. Яшка стал будить брата. Я насторожился. Гостю открыли. Из разговора я понял, что он пришел с наркотиками. И кажется, был уже под кайфом.
     …Когда братья собрались уходить, гость сказал матери, что она молодец, великая женщина, ибо вырастила таких хороших сыновей! И тут Андрюха дал ему увесистую оплеуху.
     – Ты чего?! – возмутился гость.
     – Нечего мать обманывать, – ответил он тяжелым голосом и, открывая входную дверь, добавил: – Как мы можем быть хорошими, если мы наркоманы, воры и... Тьфу!.. Противно от жизни этой!.. Пошли уже!
     А уснуть не получалось. Я по
     чувствовал, как по спине прошел сильный озноб. После было жарко, потом снова холодно. Мои губы высохли. Кажется, повысилась температура. Кашель не давал покоя. Слушая, как тикают часы, я винил себя за то, что в жизни у меня ничего не получалось. Учился в военном училище – выгнали. Подрался с генеральским сыном... С журфака – тоже. Написал в городскую газету то, что в последнее время не принято, написал, скажем так, чересчур патриотически… Ход моих мыслей перебила хозяйка, накрывшая меня колючим пледом.
     – Кашляешь много. Заболел, небось. – Ее голос сел и треснул: – Ты, сынок, прости нас… таких… пропащих, – говорила старуха, уже уходя к себе в комнату.
     – Спокойной ночи, – пожелал я.
     – Нет, – чихнула она, – ночи здесь не бывают спокойными…
     Да, мне было ее жалко. В соседней комнате она включила телевизор. Там шла какая-то юмористическая передача. Люди смеялись, смеялись – так смеялись. Я засыпал, повернувшись лицом к той вазе.
     Утром Яшкина жена разбудила меня своим хриплым прокуренным голосом. Кашель вновь не давал покоя. Хозяйка сказала мне:
     – У тебя тоже, что ль, туберкулез?
     – Минуточку, – удивился я. – Что значит тоже? Он у вас у всех тут?..
     – И не только, – похвасталась Яшкина жена. – Ничего! Вот с нами поживешь!
     – Ладно, – перебила хозяйка, посмотрев на меня. – Дай полтинник.
     – Вчера же давал, – ответил я, вспомнив, что кошелек лежит у меня в кармане штанов.
     – Ну, пожалуйста, – лицо старухи приняло страдальческий вид, как у ребенка, просящего родителей купить игрушку. – Мне сына помянуть надо. Дай. И я поеду на кладбище.
     – Вы же сопьетесь. Так нельзя жить, – сказал я.
     – Мы не живем, – ответила она. – Мы доживаем.
     Я дал денег. Старуха ушла. Когда хлопнула дверь, все вспомнили, что изнутри поломанный замок не открывается. А ключ один. Так мы оказались взаперти.
     – Знаешь, где я вчера была? – хвалилась Яшкина жена. – В ментовке! И знаешь, что они там со мной сделали?.. Изнасиловали! Ну, я им устрою!
     Яшка удивленно посмотрел на нее, но стер удивление тотчас же. И сказал:
     – Кто тебя, дура, мог изнасиловать?! Ты же проститутка!
     – Это да, – прошептала она, виновато опустив голову. – А я уже что-то забывать стала.
     – Ты посмотри на себя! – зловеще продолжал муж. – Вся грязная, вонючая! Противно!
     – Я до того, как вышла за тебя, была одета во все фирмистое. И сам на себя вначале посмотри. Твои-то где вещи? – ехидно спрашивала она. – Пропил?
     – Нет, я все свои новые вещи отдал в детский дом. Там они нужнее.
     Услышав эти слова, я, признаюсь, зауважал его.
     – Дурак! Но за это я тебя, дурака и люблю, – говорила она, садясь к нему на коленки.
     – Уйди, помойся! – вопил Яшка. – Опять от тебя какую-нибудь заразу подхвачу!
     – Это я доказательства не смываю… Улики. Мы еще, Яшка, мэра города засадим. За то, что он меня изнасиловал. Я ему покажу, где… эти… как их там… раки зимуют.
     – Покажешь, конечно. Только пойди для начала помойся! От тебя воняет! – он осмотрелся кругом. – Бардак в комнате. Убраться даже не можешь!
     – Лучше бардак в комнате, чем бардак в голове, – заявила она.
     – У тебя в голове еще хуже, – говорил Яшка.
     Я открыл бутылку пива.
     – Дай глотнуть, – тянула руки она. – Ну, дай. Жалко, что ль.
     Взглядом на столе я нашел кружку, в которую отлил пиво. Пить с ней из одной бутылки побрезговал. Жадно и мгновенно она осушила всю кружку. А мне хотелось курить. Нервы у меня не железные. На столе лежала пачка "Явы".
     – Можно? – спросил Яшку.
     – Бери. Даже не спрашивай. Мы люди не жадные. Ты не волнуйся, – наверно, он увидел мои дрожащие руки. – Будем жить душа в душу.
     А мне от этих слов еще ху
     же стало.
     – Я, – безумно улыбалась Яшкина жена, – работу тебе нашла. Вчера твой Леха спрашивал меня, где ты пропадаешь. У них работа есть в автомастерской.
     – Знаю я их работу, – вздрогнул Яшка. – Тачку пригонят ворованную и перебивай номера, – он вытянулся и замер. – Не хочу опять сидеть.
     – И что, – спросил я, – не пойдешь?
     – А куда деваться? – отвечал он, разглядывая свои татуированные руки. – Пойду, конечно. С моим-то волчьим билетом больше никуда не берут…
     В углу комнаты, на шкафу стояла икона Николая Чудотворца, которая запылилась и обросла паутиной. На том же шкафу – книги. Классика. А около них – фотография в рамке. На ней – красивая хозяйка вместе с еще молодыми сыновьями – тремя, опрятно одетыми в белые рубашки, с подвязанными на шеях пионерскими галстуками. С двумя я уже имел счастье познакомится...
     – Этого убили, – показал Яшка на того, которого я не видел. – Брат мой... – и, выдержав паузу, добавил: – Был.
     В углу той фотографии я разглядел дату: 1984. В этот момент мною овладело желание, чтобы в окно дома этих людей поскорей заглянул лучик света – людей, которых все считают мертвыми, бывшими.
     – Небо как затянулось, – заметила его жена, глядя в мутное непроглядное, словно запотевшее окно, за которым тучи висели гнетуще низко. – Того и гляди, начнется дождь. И не кончится никогда. И будет потоп. – Её фантазия бурлила: – И погибнет все человечество…
     – Оно, может, и к лучшему, если так случится, – вздохнул Яшка, – Разве мы, люди, заслужили жизнь на этой земле? Всё грешим и грешим…
     Вдруг в комнату с кухни повалил едкий дым. Кажется, что-то горело.
     – Чувствуете, – принюхался Яшка, – Не пожар ли это?
     – Да какая разница, – махнула рукой его жена. – Главное, что мы живы.
     – Но это, – сказал Яшка, глядя на ту фотографию, глядя на прошлое, – может недолго продлиться.
     …Ту вазу я наполнил белой хлорной водой. И поставил туда живые цветы, купленные неподалёку.
     А из окна пробивался свет слезливого осеннего дня.