Author: Валентина Ерофеева
Title: ”АЗ БУКИ ВЕДАЛ...”
No: 11(123)
Date: 13-11-2006

     
     ДВОРЦОВ В.В. Аз буки ведал… Новосибирск: ИД "Сова". 460с.
     
     Льзя ли деться куда-то литературе русской от той тяжести горба, которым она прекрасно изуродована (со дня своего рождения? – скорее всего, да!) – от социальности своей? Поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан; поэт в России больше чем поэт – всё это стволовой каркас её, особо подпитанный соками конца 19-ого и всем 20-ым веком, породившим защитно-наступательную реакцию соцреализма. А сейчас, в начале 21-ого, тяжесть горба этого стала неподъёмной. Хотя всё громче и громче раздаются голоса (уже и из лагеря патриотического, того самого, более остальных всех горбатого, из уст Ивана Евсеенко, например; Романа Сенчина…), упреждающие о том, что многие современные романы оттого так кратковременно живут и дышат, что пишутся (по определению Лескова) только "вдоль", а их надо бы ещё и "поперёк" написать. "Причислить с полным правом эти романы к изящной словесности, – резонно замечает Иван Евсеенко, – весьма затруднительно. Они написаны поспешно и торопливо, без должного внимания к языку – основе художественной литературы." Но они взахлёб-то – "вдоль", может быть, и пишутся оттого, что не успевают за буйно-бурной действительностью – социальность перехлёстывает через край. Тут и попробуй не согласиться с недавним утверждением Валентина Курбатова: "Я уверен, не проза, а поэзия хранит сейчас камертон русской культуры". Ну что ж, видимо, поэзии как раз и легче это проделывать: малые формы могут себе позволить роскошь эмоциональности, утончённости и "окультуренности" в большей степени, чем объёмные.
     И вот на фоне этой заражённости недовольством долевого, а не поперечно-долевого (пусть хоть и крупноячеистого по первому времени) художественного исследования современной действительности вдруг читаешь такое: "Состав прибыл на первый путь. Огромное, тёмно-зелёное, с белыми арочными разводами, пышное здание вокзала возвышалось над прибывающими и убывающими человекопотоками с олимпийским величием. С истинно сталинским определением масштаба отношений между государством грядущей вечности и его преходящими гражданами. От печального осознания своей мелкоты Глеб сразу озяб, несмотря на ещё достаточно летний, хоть и пасмурный полдень самого конца августа…" Чем не внучатый племянник (или кто ещё там?) пушкинского Евгения из "Медного всадника"? И это – в четырёх фразах… А вот характеристика третьестепенного персонажа – белобрысого паренька, который "проверял билеты и иногда зачем-то пробегал туда-сюда по залитому водой коридору … в тёмно-синих адидасовских трико, белой прозрачно-нейлоновой рубашке поверх тёплого матросского тельника и в форменной фуражке. В его как-то навсегда расширенных зрачках застыл некий, наверное, в раннем детстве увиденный космический ужас".
     Динамичный по действию и состоянию главного героя и череде событий вкруг него новый роман Василия ДВОРЦОВА "Аз буки ведал…" не стесняется замедляться вдруг и пристально вглядываться в эти мелкие, вроде бы ничтожные, мало что значащие детали: пасмурность августовского полдня, нейлоновую рубашку поверх матросского тельника. Но без "мелкости" этой читатель просквозит облегчённо, как по ветряному туннелю, по достаточно "крутым" романным событиям мимо, мимо этих расширенных зрачков с застывшим космическим ужасом.
     Драматургия прозы Василия Дворцова (начиная с первого романа "Terra Обдория") по-чеховски напряжённо втягивает в свою орбиту не только "ружьё", висящее на стене и долженствующее выстрелить в финале, но ещё более – порождает внимание к таким вот мелочам, которые тоже "выстреливают" и, пожалуй, ничуть не менее громко, чем чеховское "ружьё".
     И уж совсем просто и легко (как кажется на первый взгляд) удаётся автору переход от абриса одного из таких вот состояний героя – вроде бы внутренних, частных, ему только и присущих: "У Глеба в ситуациях, подобной этой, от затылка начинала закручиваться и медленно расползаться по всему телу не то чтобы боль, а какая-то ноющая мелодия. Мысли при её появлении испуганно затихали, голова становилась звонко пустой, и в этой её тишине мелодия свивалась спиралью и пружинно ощупывала тело изнутри, ища выход спрессованному в боль гневу" – к написанию, пожалуй что и полотна, как ни претенциозно это кому-то покажется, по широте (воистину романной) охватывающего жизнь современной России (мятущейся и ищущей мысли её), начиная с одного из самых болевых разломов – октября 93-его – и далее в бесконечность...
     И хотя и страдает главный герой от извечной, заразной литературной болезни одиночества, ненужности, ненадобности (кто только ни страдал в русской литературе от неё, начиная с Онегина, Печорина, лермонтовско-блоковского Демона и заканчивая современными литературными персонажами, порождёнными "паталогиями" Захара Прилепина, Сергея Шаргунова, Дениса Гуцко, Раяна Фарукшина, Андрея Геласимова и других молодых неореалистов), но выход из этого заколдованного круга "одиночества одного и одиночества всех" он, в отличие от вышеперечисленных романных собратьев, находит. Тот самый свет в конце туннеля – видит. Изживая этим самым ненужность и ненадобность свою.
     Более того, устами одного из своих героев – поклонника карсавинского направления в философии, автор предоставляет "уникальную возможность решить всё", все наболевшие многовековые проблемы… И очень уверенно, доказательно развивает, разворачивает свои идеи вглубь, к практическим, действенным истокам. Кому-то это покажется романтически-наивным, кому-то – провид- чески-верным. Но ровное дыхание собьётся у всех – роман "Аз буки ведал…" не для ровнодышащих. Это, пожалуй, самый оптимистичный роман последних полутора десятилетий жизни русской корневой литературы.