Author: Вячеслав Тюрин
Title: “В СУМРАКЕ БУДУЩЕГО...”
No: 04(128)
Date: 25-04-2007

     
* * *      Кровоточат ветвистые жилы,
     небывалая осень горит.
     Все, что в сердце безвыходно жило,
     поднялось, о любви говорит.
     О любви к этой серой дорожке,
     что петляет меж пестрых стволов,
     о бессоннице в чёрной сторожке,
     о буграх уходящих голов,
     там, на стогнах, среди суматохи
     городской и среди толчеи.
     О любви к уходящей эпохе,
     где все лучшие годы мои.
     
* * *      Господи, научи меня
     существовать на отшибе
     громкой цивилизации,
     дай мне знак.
     И тогда я, пожалуй,
     смогу постепенно привыкнуть
     к духоте захолустного лета
     вдали от большого города,
     чтобы вдруг узнавать колоннаду
     в сосновом бору
     и лепнину дворцов в облаках и тучах.
     Познакомь меня с кем-нибудь из твоих
     друзей, умеющих это делать.
     Только не бери с меня
     подписку о невыезде
     до вынесения смертного приговора.
     
МЕТЕОРОЛОГ В ОТПУСКЕ      Ключи, питавшие моё
     воображенье, пересохли.
     Весна, скликая воронье,
     блаженно распустила сопли
     и перепачкала бельё.
     И грянули кошачьи вопли.
     
     Зима, которую взашей
     толкали с помощью тальянки,
     вновь улыбнулась до ушей.
     Опять её – огонь в яранге.
     Какое дело ей ни шей,
     она порвёт его по пьянке.
     
     Начавшись где-то в октябре,
     когда потоки слёз иссякли,
     сидит, как бестия в ребре,
     торчит в окне клочками пакли
     и нависает во дворе,
     как пауза в дурном спектакле
     
     безлюдных парков и прудов,
     подёрнутых ледовой ряской,
     огней в тумане городов
     и железнодорожной тряской
     бессонницы, болезни вдов.
     Итак, чугунка, дальше лязгай.
     
     Верстай дорожные столбы.
     Пейзаж в окне, билет в кармане.
     Какой желать ещё судьбы?
     Так тело дышит после бани,
     ступая с Богом по грибы,
     чем погибать на поле брани.
     
     Чем, как затверженный урок,
     бубнить азы чужого слога,
     читая книгу между строк:
     авось уляжется тревога
     сама собою, потолок
     избрав мишенью монолога, –
     
     не лучше ли сказать "увы"
     недвижимости, взять в охапку
     шорох истраченной листвы,
     по свету пошататься, шапку
     ломая вместо головы.
     Сугубо из любви к ландшафту.
     
     Молчат холмы, пылает даль.
     И зарево лежит на кровлях –
     как на душе лежит печаль.
     Я не люблю речей надгробных,
     когда не видно сквозь вуаль
     лица судьбы, сиречь, огромных –
     
     как на церковных образах –
     очей с невыплаканной жаждой.
     Как прежде, небеса в слезах
     и мокнет рай многоэтажный.
     Жизнь отражается в глазах
     и страх ослепнуть ярче с каждой
     
     звездой, сверкнувшею в пути.
     Да что звезда! Фонарь подъезда,
     где целовался без пяти
     минут в раю, как гений места,
     с тобой, шептавшею "пусти",
     мечта, волшебница, невеста.
     
ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ      Эти стёртые подлокотники
      жёлтых кресел,
     телевизор с его печальными новостями. Я последнее время редко бываю весел: всё хожу по квартире,
     
      поскрипываю костями.
     Не бродить же с фонариком идиота,
     в тополином пуху, разыскивая собрата
     по ремеслу. Да что это за работа,
     ежели вам зарплата
     
     не выдаётся. Можно давить на массу.
     Стать неподвижным
      и притвориться мёртвым.
     Поздно голосовать, выходя на трассу,
     если, к тому же,
      правый ботинок жмёт вам.
     
ЗИМНЯЯ ПОЕЗДКА В ТОМСК      С тем, кто ведёт автобус,
      разговоры запрещены.
     Зайцем усядешься ближе к окну,
      соскребая наледь,
     и снова следишь урывками
      за ходом гражданской войны,
     где белые в большинстве,
      которое всем сигналит
     хлопьями, напоминая кончину звёзд
     в миниатюре. Скоро пора на выход,
     то есть на бетонированный помост,
     и раствориться в толпе
      без особых выгод.
     
     Я в Томске гостил у родни.
      Записывал номера
     бегущей строки, звонил по ним.
      С таким же успехом можно
     было звонить на Олимп.
      Поиск работы с утра
     до вечера, как всегда,
      заканчивался ничтожно.
     Требовались сотрудники.
      Там, на другом конце
     пыльного коридора,
      где передвигали мебель.
     И посетитель, откашлявшись,
      так изменялся в лице,
     как будто не смел беспокоить
      или не в своём уме был.
     
* * *      В сумраке будущего, когда
     по трущобам гаснущего рассудка
     загромыхает телега с кусками льда
     (даже подумать жутко),
     чтобы череп остыл от мысли, что голова перестала соображать, а все члены тела – повиноваться мозгу; когда слова
     на какое-то время станут важнее дела, –
     я к виновнику наваждения воззову:
     может быть,
      Он тогда получше меня расслышит.
     Ибо сон, если вспоминают, то – наяву, когда смысл из него,
      словно сок из лимона, выжат.