Author: Виктор Широков
Title: С ЧИСТОГО ЛИСТА
No: 05(129)
Date: 20-05-2007

     
     ***
     Не зная укоризны
     и пьяненький с утра,
     живу весёлой жизнью
     простого маляра.
     То потолки грунтую,
     то затеваю клей,
     зато судьбу чужую
     не предпочту своей.
     
     Работаю проворно,
     гоняет сердце кровь.
     Искусство рукотворно, –
     я утверждаю вновь.
     Поэтому не сиры,
     чисты, в конце концов,
     стоят мои квартиры
     и ждут своих жильцов.
     И снова, спозаранку
     взглянувши на восток,
     легко берусь за дранку
     и верный мастерок.
     
     ***
     Я еду в утреннем метро,
     открытый большинству ветров,
     от водки выпитой багров,
     опять рифмуя вкривь и вкось,
     чтоб предстоящее сбылось.
     
     Ждёт – не дождётся ЦДЛ,
     признайся, – не поднаторел
     ты в подковёрной суете,
     в душе по-прежнему пострел,
     и "Дездичадо" на щите.
     
     Игрун, бездельник, шалопай,
     профукавший душевный пай,
     ты всё равно – дитя утрат;
     рукой подать последний край,
     ночной изысканный парад.
     Лети, душа моя, лети,
     по безысходному пути,
     назад дороги нет,
     весёлым звонким конфетти –
     и лишь обёртки вслед.
     
     ПАУТИНА ДЖЕКСОНА ПОЛЛОКА
     Искусства приблизительность проста…
     Как просто
      всех выравнивать по росту!
     Сухая патина кленового листа,
     разлуки еле слышимая поступь…
     
     В мозгу сидел чудовищный паук,
     он ткал неудержимо паутину…
     Художнику порою мало рук –
     возьми да вылей краски на холстину!
     
     Останется сплетенье глаз и жил,
     останется всей жизни стенограмма;
     а то, с кем пил, с кем враждовал, дружил –
     случайный повод для самообмана.
     
     Вся жизнь прошла, увы, меж "Да" и "Нет",
     продажные легко скрипели перья…
     Добавьте к прежним бедам Интернет,
     "всемирной паутины" лицемерье.
     
     А после смерти снимется кино,
     сыграть легко бродягу-одиночку…
     Мозг высох, в гулком черепе темно…
     Самоубийство только ставит точку.
     
     ***
     Ты молчалива и бледна.
     Запястья хрупки.
     Мишень отчётливо видна
     на правой грудке.
     
     В "десятку" выпячен сосок.
     Невыносимо
     смотреть туда и – на висок.
     В руках – Мисима.
     
     Как совместились вдруг легко
     эпохи, страны!
     Все параллели – под рукой,
     меридианы…
     
     Но это – видимость, а глубь
     не столь подвластна.
     Кто захватить сумеет губ
     и глаз пространство,
     
     и угадать души настрой
     и сердца фетиш?!
     …Под Тулу к бабушке больной
     с лекарством едешь.
     
     И я со всей своей гоньбой
     едва ли нужен;
     ведь не японец, не герой;
     не быть мне мужем…
     
     Что ж, выйду из метро. В лицо
     ударит замять.
     Гудит Садовое кольцо.
     Сигналит память.
     
     ***
     Автобус тронет, сдвинется
     и побежит вперед…
     Гостиница, гостиница,
     гостиница "Восход".
     
     Какие здесь гостинцы!
     Какие номера!
     Принцессы здесь и принцы
     гуляют до утра.
     
     Я – тоже гость заезжий,
     вполне случайный гость.
     Но пылко и мятежно
     был вбит, как в стену гвоздь.
     
     И ночь как содержанка
     была лицом бела,
     когда петербуржанка
     вдруг в номер зазвала.
     
     Она стихи читала,
     вертелась колесом,
     а мне и горя мало,
     плыл в танце, невесом.
     
     О чем-то лунном грезил,
     белеющий овал
     взамен любых поэзий
     влюблённо целовал.
     
     Но пьяная истома
     подсказывала вдруг,
     что оба мы – не дома,
     далече милый друг.
     
     Утешусь лунной долькой,
     взглянув на миг в окно;
     ведь остаётся только
     грустить и пить вино.
     
     ***
     В музее Васильева тихо,
     лишь лампа у входа горит.
     Зевая, бредёт сторожиха,
     смущаясь за заспанный вид.
     
     Ей нужно захлопнуть калитку,
     рабочий закончился день;
     лишь мне с виноватой улыбкой
     слоняться по парку не лень.
     
     Поодаль то львы, то грифоны
     гранитно покой берегут…
     Напрасно звенят телефоны,
     взрывая музейный уют…
     Картины закованы в рамы,
     и двери уже на замке.
     Последний обзор панорамы
     в одной уместился строке:
     в музее Васильева тихо…
     
     ***
     Автограф нам являет благо
     и то, где автор насолил:
     Бетховен рвал пером бумагу,
     Бах Божье слово обводил…
     
     Струились красные чернила,
     как будто явленная кровь;
     и вообще всё очень мило –
     судьба, чудачество, любовь.
     
     ***
     Переживаю своих врагов,
     и – удивитесь – переживаю…
     Казалось, – радуйся: ещё один готов,
     а ты не выдохнешь: весть – рана ножевая!
     Что ж, ненависть похожа на любовь,
     враги в тебе искалисовершенство,
     утяжеляя жизнь и портя кровь,
     по-своему дарили и блаженство.
     Когда уйдут совсем, замучит пустота…
     Возникнет мысль, мол, экая досада!
     И красота уже не красота, –
     штуковина, манящая де Сада.
     
     ***
     Год начинаю с чистого листа,
     сжёг прежние свои календари.
     Душа моя, как свежий снег чиста,
     не мусори, мой друг, и не сори.
     Иди вперёд, с рассвета до темна,
     не повторяя прежней колеи;
     и если даже встретится стена,
     пройди насквозь, внедрив следы свои.