Author: Светлана Василенко
Title: АВТОПОРТРЕТ В ПЕЙЗАЖЕ
No: 11(135)
Date: 18-11-2007
***
Я выпала
Из мира людей,
Выпала
Из жизни,
Как мальчик-эпилептик, сын моего знакомого,
Из окошка шестого этажа:
Его позвали голоса,
Пообещав вылечить.
Выпала,
Осталась одна,
Никого уже не люблю.
Ни с кем не дружу,
Не пишу,
Не дышу.
Брожу по улицам города,
Словно душа
Неприкаянная
После смерти.
Бредёт,
Греется под
Осенним последним солнышком.
АВТОПОРТРЕТ В ПЕЙЗАЖЕ
Степь,
Пахнущая чистой
Хлопчатобумажной футболкой
На теле любимого мужчины,
Который был до тебя
Жизнь назад.
Змея на дороге,
Полная яда,
С глазами рассерженной прачки,
Или где я могла видеть женщину,
С таким же злым и бессильным взглядом?
Может быть, она была подавальщицей
Или посудомойкой в заводской столовой?
Не помню.
Кузнечик
С внимательным взглядом зелёных глаз
Инопланетянина,
Играющего со мной в салки.
Река,
Названная по имени
Монгольской девочки,
Тысячу лет назад влюбившейся в русского князя
И здесь утонувшей, –
Ахтубой.
Журавль,
Отставший от стаи,
Жалкий словно после похмелья,
На другом берегу.
А на этом –
Ворона,
Терзающая брошенный кем-то пакет
С надписью Мальборо,
И я,
На остывшем песке
Любящая тебя.
ХАРИДВАР*
Среди огней,
чужих молитв и криков,
Где ты, как грозный соглядатай
Других миров, стоишь на берегу, –
Бродить потерянно
По каменному руслу,
По обмелевшей речке,
Упавшей с неба, –
Гангу, –
По щиколотку в серебре.
И отпуская лодочку, как дети,
Плыть по течению с цветами,
И руки погружая в молоко
Реки-праматери,
Искать на дне звезду
Потерянного неба.
И вдруг понять,
Что смерти нет.
Что мы с тобой одни
Среди огня и тьмы
В слезах
Стоим пред дверью,
За которой Ждут,
И шепчем под тамтамы:
– Отче!..
« Харидвар – священный город индуистов в Индии, у истока Ганга,
в переводе – Двери Бога.
***
Мы с Лёшкой,
Дурачком деревенским,
Идём по Подстепке, –
Реке, –
Будто посуху,
По колено в снегу, –
Он в раздолбанных башмаках,
Впереди,
Я в дамских сапожках –
За ним,
След
в
След.
Февраль.
Мы с Лёшкой,
Дурачком деревенским,
Стоим,
Обмакнув лица
В голубую прорубь:
Любуемся небом, –
Оно в облаках всё –
Белых,
Словно в сугробах.
Мы с Лёшкой,
Дурачком деревенским,
Загораем лицами
На февральском, почти весеннем Солнце.
И я вдруг неожиданно рассказываю ему
О тебе,
Заколдованном принце,
Живущем в далёком городе
Золотом, – в замке,
О тебе, с которым
У меня никогда ничего
Не было,
Нет
И не будет,
Кроме любви,
Ненужной,
Как крылья.
Лёшка хмуро слушает, сплевывает себе под ноги,
То ли понимая меня, то ли не понимая.
Мы с Лёшкой
Печально возвращаемся домой.
Бредём по деревенской улице,
И у одного из домов
Нам под ноги бросается
Лающий, лязгающий цепью
Лохматый комок.
Лёшка бьёт большими рукавицами
Над головой дворняги,
Её прогоняя.
И, глядя в закрытые
Ставнями окна
Говорит мне,
Что в этом доме
Живёт его невеста.
На мой вопрос,
Как её зовут,
Отвечает,
Что не помнит.
Помолчав, добавляет,
Что будет любить её
Целую жизнь,
И тогда,
Когда умрет
Она и он. И дальше,
Дальше...
Он смотрит на меня
Небесными глазами святого отрока
Ясно-ясно,
Словно просвечивая душу рентгеном.
Деревенский дурачок,
Знающий всё о тайнах мироздания,
О том, что будет с нами,
Тобой и мною, –
Здесь, на земле,
И там, после смерти,
И дальше.
По дороге к тебе
По дороге к тебе
Завернула в сельский магазин
Купить четвертинку.
Хотела с сыном твоим
Посидеть,
Помянуть тебя,
Нина.
Подошла к дому,
Проваливаясь в снег.
К калитке вели собачьи следы,
Человеческих не было.
Дом покосившийся, деревенский
Пустыми глазами смотрел
На меня,
Как мертвец.
Алёши не было.
"Тетя Маша, я остался один,
Совсем один!" – сказал он моей матери
В тот день, когда тебя не стало, –
И заплакал.
Ровесник моему сыну.
Нет, немного помладше:
Двадцать пять ему исполнилось Этим летом,
В жарком августе,
Когда я шла
Так долго
По белой, как пудра, пыли
К тебе,
Ещё живой, –
И не застала.
Собор Парижской Богоматери
Собор,
Похожий
Ночью
В грозу
На корабль межпланетный,
Уносящий души людей
На небеса
Лиловые,
Где гром и молнии,
Где Бог.
Собор,
Выплывающий,
Из моего детства,
Когда мама длинными вечерами
Читала
Вслух роман
Про Квазимоду,
И плакала, жалея урода.
И Квазимордой
На улице обзывали мальчишки
Друг друга.
Собор,
В котором однажды,
Двенадцать лет назад,
Идя по проходу,
Вдруг ввысь поднялась,
Взойдя по лучу
Блеснувшего солнца.
И долго висела в воздухе
Над головой молившейся негритянки,
Одетой в красную шерстяную кофту,
Под музыку
Баха –
Бога, взявшего себе
Псевдоним.
Собор,
Куда прошлой весной
Я – забежала,
чтобы спрятаться от дождя,
в Чистый четверг,
Ты –
В Страстную
Пятницу.
Пришли,
Ещё не зная друг друга.
Чтобы
На следующий день
У нашей подруги,
Живущей высоко в небе,
На белой мансарде,
Где над нами летал какаду по имени Жаки
и напевал мелодию из "Волшебной Флейты"
Моцарта,
Словно то было в раю,
Встретиться
Накануне Пасхи.
ЯМАЛ
Собаки
с волчьими лицами.
Олени,
Застенчивые, как ненцы.
Ненцы,
По имени Прокопий и Пётр.
Снег, похожий
На глазурь, которой
Покрывают кулич
На Пасху.
Строганина в чуме.
Девочка Фая
Из народности ханты,
Закрывшая лицо руками,
То ли плачет,
То ли смеётся.
Как птица
Над Ямалом.
Ямалом.
Ямалом.
***
А.Р.
Бомж по имени Ёж
Моя блажь,
Мой Вергилий весёлый,
Пропахший помойкой,
Отведи меня в ад,
Словно в сад
На прогулку.
Улыбаясь беззубым младенцем
Ведёт
Ухвативши
Обмороженной
Этой зимою
Клешнёй,
Где нет линий судьбы
На ладони, –
Тащит в ад,
словно в сад,
на прогулку.
Мы летим в электричке пустой
В никуда,
И бегут перед нами в испуге леса,
Расступаясь от страха.
Всё отчаянней крик электрички
Безумной
В ночи.
И с горы
С змеем огненным
Падаем
В тартарары.
Мы в желудке
У этого змея.
Мы бредём по охваченной
Жаром земле,
По обугленным душам,
Как картошка печёная,
Души везде
Плачут, стонут
И молятся Богу.
Мы встречаем знакомых
И просто людей,
Что хорошими вроде бы были,
Но так сильно любили,
Так сильно горели,
Что попали сюда
Догорать угольками.
Уголками
Губ улыбаясь,
Я с ними
Здороваюсь.
Здрасьте! Я ваша тетя.
Я приехала
Ненадолго,
Но может быть скоро
Буду здесь у вас жить...
Бомж по имени Ёж,
Моя блажь,
Раздувает огонь у костра,
Чтобы души уселись в кружок
И, из кружки
Глотая чифирь,
Говорили за жизнь,
Про любовь.
Голова закружилась:
Я увидела, милый, тебя.
Ты без пары сидел
И устало смотрел
На меня,
Не узнав.
Как упал,
Как сломал,
Расскажи,
свои белые крылья?
Он любил! Он пропал!
Закричали горящие души.
Ты смотрел и молчал.
И ушёл вдруг в шалаш,
Одинокий,
Пропащий.
Бомж по имени Ёж,
Моя блажь,
Мой Вергилий весёлый –
С милым рай в шалаше –
Отведи меня в сад,
Отведи меня в ад,
На прогулку...
« * *
На еврейском кладбище
У могилы мужа
Стою одна.
Все знают, кроме меня,
Дуры,
Что сегодня живому сюда нельзя:
Суббота.
Сиротская могила.
На памятник нет денег.
Денег нет ни на что:
Ни на жизнь,
Ни на смерть.
На сапоги тоже нет.
Ты же знаешь, Марк,
нашу с тобой жизнь:
Еле дотягивали до получки.
Разговариваю с тобой.
Ворох новостей.
Жалуюсь на сына.
Он всё со своей Машей.
Марк, я опять влюбилась
На старости лет
Тут в одного.
Ты привык.
Ты рассеянно слушаешь меня,
Лёжа
Словно на диване,
Незряче глядя
На свой небесный футбол.
Невпопад переспрашивая:
"Как его зовут? Саша?"
Горячась:
"За это надо давать
красную карточку
Или назначать пенальти!"
И я вдруг ясно понимаю, что
Ты такой же,
Ничуть не изменился.
И нам хорошо,
Как раньше,
Просто молчать
Друг с другом
Здесь на еврейском кладбище,
Когда живым сюда нельзя.
Суббота.
Год назад
Тебе нравится твое состояние –
Нелюбви.
Одинокое утро.
Мост над немецкой рекой (Шпреей?),
По которому ты бредёшь,
Не спеша пеше.
Смотришь с улыбкой вниз
На байдарку,
С торчащим в ней торсом мужчины,
Отчаянно фехтующего веслом,
Словно шпагой, –
Его уносит.
Тебе кажется это символическим.
Ты смеёшься.
В гостинице на рецепшене ты берёшь
Зелёное яблоко,
Идёшь в номер,
Пьёшь
(Ты не одна –
У тебя ранние гости –
Ян – вечный студент
И Володя Кантор – профессор) –
Привезённую с собой водку.
Закусывать нечем, –
Откусываете по очереди от гостиничного плода
(Символ на символе, и как по-русски!).
Вы трепетесь, Бог знает о чём.
Тебе весело.
Наконец, они уходят.
Ты садишься перед окном (оно во всю стену),
И долго смотришь на незнакомую страну,
Как в кино (на высших сценарных курсах
Ты научилась смотреть кино сутками):
На аккуратный немецкий ливень,
Спортсменов,
С равномерной скоростью
Убегающих то ли от дождя, то ли от инфаркта
По извилистым дорожкам парка;
На мокрые подстриженные деревья,
Похожие на головы разумных существ,
Философски задумавшихся
И потому промокших до нитки, –
Ты пробуешь по слогам читать их мысли,
Увлечённослово за словом...
Вдруг падаешь, сражённая смыслом,
Словно
Пулей снайпера, пущенной в твое окно
В сорок пятом.
Ты лежишь посреди чужой страны,
С пробитым сердцем, корчась от боли,
И рыдаешь, как простая русская баба в поле
Русском,
Колосящемся,
Голосишь
По нему...
Успокаиваешься.
Смотришь опять в окно.
Понимаешь:
Что точно такой же пейзаж
Увидишь
После своей смерти.