Юрий Петухов
ДУША НА ВОЛЕ
|
ГОЛЛАНДСКОЕ БАРОККО
Я в Амстердаме глупом ночевал.
Дождь лил в канал, с водой мешая слёзы.
И старый мост выскрипывал угрозы,
Когда над ним архангел пролетал.
О, град средь вод, ты пуст и безнадёжен,
Лишь твой вокзал как парус корабля...
И глас мерещится: "О Господи, земля-я!"
Но глас в пустыне, разве он возможен?
Меж "фонарями красными", как тень,
Средь полуголых липких проституток,
Утратив сон и потеряв рассудок,
Бродил я, всё смешав – и ночь, и день.
В стеклянных клетках, пленницы "горилл",
Они сидели – птицы поднебесья,
И негр, раздутый морфием и спесью,
Их от гостей непрошенных хранил.
"Гориллы" вёрткие мне предлагали "дурь",
И за рукав тянули – уколоться...
В толпе один я был – на дне колодца,
И было мне не до житейских бурь.
Европа праздная, гулянка до утра,
Пустые лица шалых наркоманов,
И ветер ветреный в пустеющих карманах,
И с лицами старушек детвора.
И "кирха" – в преисподнюю дыра.
Здесь меж голландцев Пётр наш погулял,
Дурил и пил, с похмелья брал зубило,
И было Питеру здесь весело и мило...
Ах, Боже мой, когда всё это было?
Когда латинос масть здесь не держал!
С тех пор судьба нас сильно изменила –
И стало в мире гнусно и уныло. Финал.
О, демократия – химера из химер...
Угрюмый нищий в струпьях над каналом,
Мулат в перстнях и серьгах, зазывала,
Притон, завод алмазов, Люцифер...
Вот аглицкий мужлан, как пень пьянющий,
Француз истрёпанный, и русский нувориш,
Сей град – Венеция, мол, "северный Париж".
И ангел, понапрасну слёзы льющий.
Средь изобилия я видел мор и глад,
Глазницы мёртвые мне пусто вслед глядели,
И трубы смертные над ними нежно пели,
И звон зловещий звал их тихо в ад.
О, демократия – химера из химер...
Противен нам твой лицемерный облик.
По мостовой чугунной среди облак
Я брёл, и был весь мир постыл и сер.
Малаец шустрый предлагал детей,
И в нос совал мне фото малолеток,
Из губ его – обсосанных пипеток,
Как в храме дьявола, всё тёк и тёк елей.
А толпы пёстрые – дешёвый серпантин,
Кружились бесновато и проворно,
И Рембранд юный из чужих картин
На мостовой творил унылейшее порно.
Республика... здесь нету королей,
Здесь Уленшпигель пьяный и безумный,
Объедки выгребающий из урны,
Король рассветов, олигарх ночей.
Мы вместе пили утренний туман,
И вместе выли – жизнь не получилась,
И ведьма Нелли в путах света билась...
Да, пьяный брат, все зеркала – обман...
Он в отраженьях трепетных остался.
А я ушёл, мой жребий уходить,
Как солнцу жребий нам с небес светить,
Но светлых дней уж круг, увы, распался.
О, Амстердам, болото из болот.
Мой ум вместил твоё предназначенье –
Утроба смерти, дряхлости и тленья.
И нет спасенья, и повсюду сброд.
Я чары гнал, и путы разрывал,
И белыми крылами бился в небо,
И кораблём плыл в облачную небыль,
И из пучины гибельной всплывал.
И таяла фата смурной Морены,
И шпили прорывали небеса,
И из прорех сочилась вниз роса,
И бесы бесновались в клочьях пены.
И демон над пустыней пролетал,
И мост вонзал в мой мозг свои занозы,
И парус бил, текли в каналы слёзы –
Я город мёртвых молча покидал.
К РОССИИ
Я последний писатель русский,
Мной закончится Божий счёт.
По тропе безысходной и узкой
Мой читатель, мой люд идёт.
И тропа та уже вся сзади,
Да и люда – по пальцам счесть.
Под обрывом в смиренной глади
Русь – убитая Божья Весть.
А поверху чёрные стаи –
Всё стервятники и вороньё.
Небеса пресвятые устали –
Не глядят на корчи её.
Да и что глядеть, коль не сбылись
Божьи грёзы на грешной земле,
Обратилися в прах и забылись
Слёзы Неба в горькой золе.
Не мечты и не вести благие,
Не прощеньем заслуженный рай…
Бог ушёл, не вернётся Мессия.
Спи, Спасения не ожидай.
Спи, ни рая не будет, ни ада,
Только вечная грязь и смрад,
И одна лишь тебе награда,
И не будет других наград –
Как лежать под обрывом чёрным
Чёрной вестью несбывшихся грёз
Под капелью смиренно-покорных
Богородицей пролитых слёз.
...
Я с тобою под саваном узким,
Нас обоих в агонии бьёт –
Я последний писатель русский,
Мной закончится Божий счёт.
ПИСЬМО РУССКОГО СОЛДАТА СВОИМ УБИЙЦАМ
Там в столице веселье и пир.
Веселится, гуляет Москва...
А у меня в груди – восемь дыр...
И отрезана голова...
Я в чеченском овраге лежу,
Злой и мёртвый, и шлю презент,
Генералам продажным шлю,
И тебе, мистер-херр президент!
Вам к столу, чтобы пить допьяна,
По европам мотаться с лихвой,
Обмывать вином ордена,
Посылаю я череп свой!
Чашу сделайте из него, и пируйте в угарном пиру,
И пока вас чёрт ни возьмёт, ни за что я здесь не умру.
Буду я из пустых глазниц, на веселье ваше смотреть,
Буду с вами вместе гулять, буду пить, хохотать и петь.
А когда будет праздник мой –
Среди ваших утех и потех –
Я приду за своей головой!
Я приду отомстить за всех!
РОЖДЁННЫЙ В МАЕ
Нас носят черти по чужим пределам,
Нас бесы кружат где-то далеко,
Ни нам нет дела, ни до нас нет дела,
Рождённый в мае мается легко...
Не замечаем боли и страданий,
Не различаем дня в слепой ночи,
Не оправдает, мама, ожиданий –
Рождённый в мае, кайся и молчи.
Но бьётся сердце майское в тревоге,
И нет покоя в маятной тоске
Душа на воле, а судьба в остроге,
Рождённый в мае, – жизнь на волоске.
Мы ищем что-то алчно и упрямо,
И нет покоя и терпенья нам...
Мы возвращаемся с чужбины, мама,
К гробам родным, к угасшим очагам.
Но только нам есть Свыше назначенье,
И есть свобода даже на цепи,
Рождённый в мае, не проси прощенья,
Рождённый в мае, майся и терпи.
ГРЁЗА
Будто Тютчев, угрюмый старик, вдруг из гроба восстал,
По-державински хмуря набрякшие виевы веки…
"Поднимите мне веки!" Подняли. И он простонал:
"Просыпайтесь ужо… Хватит спать, человеки!"
И Россия проснулась, и тихо плечом повела,
И куда-то Америка вдруг провалилась, паскуда,
И Господь прослезился – благие творятся дела,
И не верилось Господу в светлое дивное чудо.
И какой-то там флот в наших ласковых водах тонул,
Может, "пятый", а может, "шестой" – нам считать несподручно,
И какой-то антихрист стенал и визжал меж акул –
И смотреть на него было тошно, нелепо и скучно…
Будто Тютчев очнулся от сна гробового и встал…
Будто вспомнил Господь про детей своих глупых и блудных…
Час настал… или, может, ещё не настал…
Трудно вспомнить. И грезить несбывшимся трудно…
|
|