Author: Виктор ПЕТРОВ
Title: "И БЬЁТ МЕНЯ ВЕТЕР..."
No: 02 (150)
Date: 18-02-2009
ДАЛЬ
Свои пятилетние планы
уже осмеяла страна –
пьяны тем столицы и пьяны,
одна только даль не пьяна.
Кочует любовь молодая,
коль старые стены тесны,
и стелет простынку Валдая
с подветренной злой стороны.
Приятель к жеманному югу
ударную выправит даль,
сманив наудачу подругу
рассказом про сладкий миндаль.
Разлука срывает стоп-краны,
бросается на полотно,
и нет ослепительней раны,
чем рваного солнца пятно.
Трефовые ставят кресты нам,
рязанская морось горчит,
но что за путеец настырный
стучит по железу, стучит?
Владимир, звонарь заполошный,
сзывает на праведный бой,
и жёлтая кофта, как плошка,
маячит, влечёт за собой.
Сегодня махнём до Усть-Кута.
а завтра – туда – в никуда…
Ты певчее горло укутай,
сибирские жгут холода!
Клубы паровозного пара
плывут из отъявленной тьмы.
С тобою, как рельсы, на пару
в снегах затеряемся мы,
где жёлтая кофта, как роба,
дорогу торит наугад,
и сталью становится Коба,
и враг не возьмёт Сталинград!
АНГАРСКАЯ ДЕРЕВНЯ
В.Распутину
Баню растопили по-белому,
жизнь крутнулась наоборот…
Баба сердобольная беглому
ставила еду у ворот.
Ох, и веник, розги берёзовые –
разве нужен мне рай иной?
Споры с мужиками серьёзные
после копанки ледяной.
Пить не пьём, а чинно чаёвничаем,
может, рядышком дух святой.
Скажут: "Мы живём ничего ещё,
любим париться, золотой.
Что ж теперь народ искалечился,
злющий, точно осиный рой?"
…Подорожниковой жалельщицей
стань, деревня за Ангарой!
Если что-нибудь и осталось
у людей ещё от людей,
это деревенская жалость –
устыдись её, лиходей.
ТОЛПА
Себя ищу в толпе неистовой,
любить и жить почти не хочется:
глотаю ночью слёзы истины –
толпа взыскует одиночества.
Казалось мне, что мы по горло
укрыты суетною заметью,
а нас опустошило горе,
и с пулей воля пала замертво.
Трясина чёрная втянула –
ужель не выбраться наружу?
Страшился площадного гула,
но граждан вновь зовут к оружью!
Мы красное вино лакаем,
не становясь в толпе толпою,
а ночь стучится кулаками –
окно у воронка слепое…
Спасёмся как? Иду в молчание.
Я слова не желаю ложного,
и слёзы светятся ночами,
томится мысль моя острожная.
ХАДЖ
Я хаджж совершал
в дагестанских горах,
где Пушкина лик
обращён к небесам.
Прости богохульство такое, Аллах!
Да разве поэтом ты не был и сам?
Медина и Мекка – святые места.
А здесь журавлиная музыка сфер
во мне ль
не опять воскрешает Христа?..
Была бы лишь вера – любая из вер!
И я мусульманином стану, клянусь,
пленённый очами горянки одной,
пускай только слово начальное –
"Русь" –
курлыканье птиц
разнесёт надо мной.
Упала, разбилась звезда на плато,
коснулся бумаги
таинственный свет…
Прости же поэта, Всевышний, за то,
что прочей бумаги не знает поэт.
Я грезил вершиной
гунибской скалы,
но твой муэдзин разбудил на заре,
и еду на север от Махачкалы –
стихами обёрнут лаваш в сумаре.
Я хлеб разделю…
А стихи? Что стихи!
Слагает их Каспий
талантливей всех:
омоет волна, и простятся грехи,
но всё же один не отмолится грех.
Кому рассказать –
не поверит никто,
а верят строке, где и правды-то нет.
Темнеет в окне моя ночь,
как плато –
так рви же бумагу на клочья, поэт!
Железная сцепка летит напролом,
бросаюсь к проёму и ветру кричу:
нет лучше стихов,
чем намаз и псалом!
И бьёт меня ветер,
как друг, по плечу.
ТАНА
Сверкнули кареокие две тайны.
Какой там Север?
Ты из южной Таны.
Мост подвесной
качается над Летой,
и я перехожу в гортанный город,
где благоденствует врастяжку лето
и помыкает мной любовный голод.
Своё толкует в ступке
пестик медный,
возносится над туркой
дух победный
заморского привоза
горьких зёрен;
я в чашке
след кофейный не оставлю –
зачем гадать? Я без того упорен
и доблестно взовью
казачью саблю,
когда на откровенный торг нагую
выводит, цокая, базар… Смогу я
отбить у нехристей ту полонянку
и ускакать за стены крепостные…
…Плевать на сигареты и гулянку:
есть явь – азовские увижу сны я!
Там обожаешь ты на шкурах волчьих
мерцать, сиамствовать со мной воочию;
твоё дыхание, как милость Божью,
почувствую на берегу разлуки.
Пусть правда ради правды станет ложью,
пускай сплетутся, не касаясь, руки.
Исплачется река у низких окон.
Замечу напоследок жгучий локон
и тем утешусь, вроде запятую
поставила не ты ли между нами –
свяжи, чтоб разделить…
Любить впустую, но быть потом, как Тана, именами!
***
Острые звёзды Кремля
ранили русского зверя,
и задрожала земля,
веря Христу и не веря.
Лучше страдать на кресте,
а не поддаться расколу:
тянется крест к высоте,
прочее клонится долу!
Я загадаю орла –
выпадет решка, решётка…
Вохра заломит крыла,
сплюнет: "Желаешь ещё так?"
Родиной звать не могу
лобное место для неба:
кровь запеклась на снегу
после Бориса и Глеба.
Это чужому закат
вроде бы красные розы –
мат вопиет, перемат
с ласками лагерной розги.
Эх, без креста – да в Сибирь!
Там ли острожную муку
вылечит чёрный чифирь
тягой к сердец перестуку?
КИТЕЖ
Я ветром по свету гоним,
и слышен поруганный гимн,
как звон колокольный на дне –
град Китеж, мой Китеж во мне!
Сказал победитель: "Восславь…"
Я славил не сон, славил явь,
и звёздному верил огню,
и мир весь держал за родню.
Отец-победитель, звезда,
казалось, отец – навсегда…
А в небе не стало его,
и нет на земле ничего.
Я слёзы стираю с лица,
зову себя сыном конца.
Мне жить остаётся в бреду,
победу сменив на беду.
Не страшно, что нежить… Страшна
та музыка скорби со дна.
Я встану при гимне – мечту
минутой молчанья почту.
Где Китеж?.. Таит белый свет
во мне ли суровый ответ?
ПОЕЗД
Поезд шёл в ночную пору
расписанию вдогон,
и вольготно было вору
спящий обирать вагон.
Вор в законе издалёка,
не улыбка, а оскал,
чёрный глаз, гортанный клёкот –
души русские искал.
И, куражась, для почина
сунул нож проводнику,
пусть заткнётся дурачина,
служка жёлтому флажку.
Заградил дорогу тельник –
только что он мог спьяна? –
и скользил по лицам тенью
тот залётный сатана.
Облапошил молодуху,
не перечил инвалид…
К моему приникнул уху:
– Что, мужик, душа болит?
А душа и впрямь болела,
так болела – невтерпёж,
впору вырваться из тела
да и броситься под нож.
Душу клятую и битую
как таскать не надоест? –
и ворюга хвать в открытую
мой нательный медный крест.
Непробудный сон России
ехал с нами, нами был,
а вокруг леса, трясины,
мрак и морок, глум, распыл…
Поезд темень рвал, стеная,
и являлась неспроста
родина как неродная,
хоть и русские места.
Ирод сгинул. Слава богу,
не заметил пацана,
что не вчуже знал дорогу
и очнулся ото сна.
Будь ты проклят, чёртов потрох,
ведь сошли бы под откос,
но спасителем стал отрок
с нимбом золотых волос.
Он глядел и ясным взглядом
успокаивал вагон,
что проехал рядом с адом,
оборвав невнятный сон.
Поезд шёл, летел по свету,
как всему и всем ответ:
ничего святого нету –
ничего святее нет…