Author: Юрий КУБЛАНОВСКИЙ
Title: ХРОНОМЕТР
No: 05 (153)
Date: 20-05-2009

     ЗВЕЗДА
     Прости сию похвальбу: отважный,
     гляжу без оптики я всерьёз
     на распахнувшийся космос, влажный
     от раскалённых несметных звёзд.
     Ведь есть одна среди них, с которой
     не надо света – признал поэт.
     Свою Сальери назвал Изорой.
     А имя нашей – не знаем, нет.
     
     Конечно, тут разговор отдельный,
     есть тайнозрители-доки, но
     один волчара, другой похмельный,
     а встретить третьего не дано.
     
     Но чем отчётливее старею
     иль задыхаюсь на пять минут,
     тем несомненнее и скорее
     узнаю, как же её зовут.
     
     
     ***
     Мы смолоду были с тобой самородки,
     но вот оказались на дне –
     твоей нерасчётливо скорой походки
     отчасти, считай, по вине.
     Ведь помнишь, как бодро шагая вначале,
     ты вдруг задохнулась в пути:
     – Россию, которую мы потеряли,
     уже никогда не найти.
     
     Я был только автор ненужных нетленок.
     Ты – русая птица ночей.
     Зачем же тогда в либеральный застенок
     таскали выпытывать: чей?
     Когда, прокурорствуя, Пемзер в колонках
     мне на спину вешал туза,
     возилась со мной ты, что с малым ребёнком,
     рукой прикрывала глаза.
     
     ...Два лебедя здешних куда-то уплыли,
     лишь домик понтонный стоит.
     Запутаны кроны плакучие были,
     как старые сети, ракит.
     Да разве нет хлипкой надежды на чудо,
     на новый лимит бытия?
     И у новодевичих башен – "Откуда
     ты знаешь?" – упорствовал я.
     
     Хранится у Грозного в библиотеке,
     которую всё не найдут,
     прижизненное руководство Сенеки,
     как с жизнью прощаться должны человеки
     и Хроники будущих смут.
     
     
     СТАЛКЕР
      1
     Жасминоносная ночь, короче,
     открытый космос с гудками, лаем.
     
     А что ему-то всех одиноче,
     так это даже не обсуждаем.
     
     Лишь соглашаясь на участь птичью,
     тем платим пени его величью.
     
     Как сталкер, выведший из промзоны
     двух неврастеников худощавых,
     
     я знаю жизненные законы
     в их соответствиях не слащавых –
     
     неукоснительного старенья
     и милосердного разуменья.
     
     …И в прежнем, можно сказать, эоне
     с четырёхпалым пеньком на троне,
     
     и ввечеру, когда дальний гром лишь
     и уцелел от потопа, помнишь? –
     
     соблазн и скрепа моей надежды
     весь шорох-ворох твоей одежды
     
     из грубоватого хлопка цвета
     поблёкших трав на излёте лета.
     
      2
     Неторопливый хронометр с боем
     над вечным, можно сказать, покоем.
     
     Без спешки принятое решенье
     не звать на помощь – когда крушенье.
     
     Ориентируясь на белёный
     маяк и привкус во рту солёный,
     
     за мысом с впалым его откосом
     мы станем чайкой и альбатросом.
     
     Друг друга криками повторяя,
     выравниваясь и опять ныряя –
     
     так каждый в Царствие Божье внидет.
     Вот что во сне, очевидно, видит
     
     раб, из которого вьют верёвки,
     иль сталкер после командировки.
     
     …И хоть финальной задумки кроме
     жизнь состоялась в своём объёме,
     
     отхлёбывая понемногу виски,
     я продолжаю свои записки –
     
     навстречу новому мезозою
     под галактической бирюзою.
     
      3
     Товарняков заоконный скрежет.
     Прижавшись к наволочке несвежей,
     
     будто пацан беспризорный – к лону,
     он спит и видит родную зону.
     
     Когда напорист, когда опаслив,
     он был там разом и зол, и счастлив,
     
     кричал как чибис и ждал ответа
     в сухой траве на излёте лета.
     
     Не отличая ответ от эха,
     он ждал отдачи, а не успеха
     
     и где-то там, где репей в бурьяне,
     и в станционном порой шалмане.
     
     …Спи, сталкер! Что тебе нынче слава,
     она диагноз, а не забава.
     
     Чтобы какой-нибудь сноб с набобом
     шли за твоим, извиняюсь, гробом?
     
     В небытие уходить достойней
     здесь на отшибе, чем в центре с бойней,
     
     пока заря на сырой подушке
     одна и держит на красной мушке.
     
     
     ***
     Сделалось с годами, допекая,
     всё слышней дыхание в груди,
     с ним таким теперь на пик Синая,
     потакая звёздам, не взойти.
     
     Кажется, что жизненная квота
     вычерпана – но, наоборот,
     из кармана заставляет кто-то
     доставать затрёпанный блокнот.
     
     Словно это юнкер темноокий
     у себя в казарме налегке
     спит и видит сон про одинокий
     и мятежный парус вдалеке.
     
     Станционные стансы
     Неужели бывает
     то, чему не случалось бывать:
     на глазах прибывает
     жизнь, способная лишь убывать
     со времён колыбельной,
     будто это меня на заре
     порешили под Стрельной
     иль у проруби на Ангаре.
     
     Из-под ног уходила
     уж земля за последний порог.
     Но, войдя, полонила
     та, с которой ещё не продрог.
     Помнишь, как прижимали
     лбы к тускневшему сразу стеклу?
     А за ним опускали
     проходимцы родную страну.
     
     Как его не замылен
     чем ни попадя глаз на веку,
     понимать, что бессилен,
     посуди, каково мужику.
     Не пловцом, не артистом,
     как когда-то покойный отец,
     надо минималистом
     неуступчивым стать наконец.
     
     Только, милая, снова
     знай, что я не сметливый хорёк.
     Я заветное слово
     с загрудинною болью сберёг
     и не хрень диамата
     положил на надгробье эпох,
     а на стёклах когда-то
     колосившийся чертополох,
     что в наследство достался
     нам от прежних арктических зим,
     от уездных вокзалов,
     задымлённых на подступах к ним.