Author: Кирилл АНКУДИНОВ
Title: СТОН СВЯТОГОРА
No: 08 (156)
Date: 19-08-2009
Сергей Соколкин. Я жду вас потом. Книга стихотворений. Серия “Русский Гулливер”. – М. Центр современной литературы, 2009.
Поэты склонны к своеобразному лирическому тотемизму. Они часто отождествляют себя с тем или иным зверем, литературным персонажем, мифологическим героем.
Поэт Сергей Соколкин раз за разом сравнивает себя с самым странным, самым таинственным насельником древнерусских былин – с богатырём Святогором.
Продираясь сквозь чёрные боры,
тьму народов и тысячу лет,
я себя ощутил Святогором.
Святогор – мой отец и мой дед.
Восточнославянская языческая мифология – в отличие от кельтской или древнегерманской – сохранилась лишь малыми обрывками. Былины о Святогоре – чудом уцелевшие обломки прадревних славянских мифов "титанического" периода; Святогор – бесспорный родственник античных титанов. Его происхождение тёмно. В.В. Иванов и В.Н. Топоров полагают, что Святогор-веретенник – прижившееся на славянской почве иранское божество Веретрагна, одна из инкарнаций которого – сокол.
А что, всё сходится: Святогор – сокол – Соколкин…
Сергей Соколкин – далеко не первый Святогор в русской поэзии.
Не ищу я путь об одном конце,
А ищу я шар об одном кольце.
Я в него упрусь изо всей ноги,
За кольцо схвачусь изо всей руки.
Мать-Вселенную поверну вверх дном,
А потом засну богатырским сном.
(Юрий Кузнецов)
Но Юрий Кузнецов – Святогор торжествующий, похваляющийся. А Соколкин – Святогор поверженный.
Говорит Святогор да Илье Муромцу:
"Ай же ты, Илья да мой меньший брат,
Ты покрой-ка крышечку дубовую,
Полежу в гробу я, полюбуюся".
Как закрыл Илья крышечку дубовую,
Говорит Святогор таковы слова:
"Ай же ты, Илюшенька да Муромец!
Мне в гробу лежать да тяжелёшенько,
Мне дышать-то нечем, да тошнёшенько,
Ты открой-ка крышечку дубовую,
Ты подай-ка мне да свежа воздуху".
Как крышечка не поднимается,
Даже щёлочка не открывается.
("Святогор". Былина Пудожского края)
Что это за гроб, в котором нашёл себе кончину силач Святогор – роковой дар новых, молодых, "культурных" богов, аполлонов и афин, покончивших с титанами? Или Христианство? Неизвестно. Я могу сказать только, что былины о Святогоре – самые страшные древнерусские былины. Позже будет не так страшно: на каждого Змея или Тугарина найдётся Илья Муромец, и всё закончится счастливо. Сюжет о Святогоре – свидетельство о какой-то довременной, докультурной, совершенно безысходной трагедии из чёрного запредельного бытия, о котором ныне не вспомнит никто.
Сергей Соколкин – поэт есенинского типа: безоглядный, эмоционально щедрый, мощно чувствующий, размашисто мыслящий (скорее чувствующий, нежели мыслящий). И очень русский.
Но в поэзии Сергея Соколкина нет ни весенней умильности раннего Есенина, ни августовской умудрённой гармоничности Есенина позднего. Даже "средний Есенин" – имажинистский, надрывный, Есенин "Инонии" и "Сорокоуста", Есенин растравы и пьяного угара – куда более светел и гармоничен, нежели Соколкин.
Иногда в стихах Соколкина на миг появляется "есенинская Русь" – берёзки, церковные купола – и сразу же искажается и исчезает, словно обманная голограмма.
Как вороны кружат над падалью,
облетая границы адища,
а с церковок кресты попадали
да как звёзды, и все на кладбище.
В этих стихах всяческих ужасов поболее, чем в приличном триллере. Достаточно перелистать книгу Соколкина, чтобы набрать коллекцию. "А по Руси шакалов диких свора". "Сжигают руки дьяволы и бесы". "Обняв холодный труп, сидит солдат". "Мертвецы поползут из гробов". "И дерева, вытягиваясь к Богу, корнями землю, как собаки, рвут". "И лишь деревья по земле незрячей как высохшие ящеры ползут". "А тело серебрится вечным трупом и в колокол судьбы ногами бьёт". "Запинаясь о собственный труп, я иду на Царьград". "И плотию своей – остуженной и синей – я земляных червей досыта накормлю".
Прямо-таки данс-макабр.
Кстати, ужасы Соколкина – не ужасы Юрия Кузнецова, математичные, симметричные, выверенные. Если Кузнецов – Эшер или Магритт, то Соколкин – неудержимый Босх.
И даже благостно-идиллическая картинка у Соколкина взрывается бесовщиной…
Там батюшкина пустынька к ночлегу
встречает чаепитием гостей.
Там и без слов открыто сердце Богу.
И ветер слёг во вдумчивой ночи.
С молитвой тихою сливается дорога.
И бес в окно стучит…
("На кладбище…")
Как же без беса?..
Кстати, как-то неубедительна вся эта благодать. "Ветер слёг…" Как больной, что ли? "С молитвой тихою сливается дорога". Словно бы язык у автора во рту разбухает, с трудом ворочается, не даёт высказаться. При том, что Соколкин бывает потрясающе точен, описывая вселенские битвы и ураганы. Нет, не для карамзинско-жуковских элегий и идиллий Соколкин сотворён. Темперамент не тот. Соколкин – поэт-воин. И даже ангелы в его стихах сражаются плечом к плечу с русскими десантниками.
И душа за душой отлетает, –
вместо –
ангел становится в строй.
("Шестая рота")
Вообще-то христианских реалий, знаков, образов, мет в стихах Соколкина очень много. Но под каким странным углом, в каком диком изломе они подаются…
Гряди ж, Иисусе Господи, скорее…
Утробу выжги матери-земли.
И далее…
…рождаясь, рвём скорее пуповину,
заражены – свободой от Тебя.
Христос, выжигающий утробу матери-земли и заражающий свободой? Я – по аналогии – вспомнил диковинную поэму Юрия Кузнецова "Путь Христа", в которой Мария Магдалина объявила Христа виновником всёх её злоключений (Христос отверг плотскую любовь Марии Магдалины, и она "с горя пошла по рукам").
А вот ещё… молитва, нет, скорее, ропот русского Иова…
Ты, как мечом, крестом своим Христовым,
любя, мне душу с телом раздвоил.
Пустив по ветру обе половины.
И как изжить, избыть этот роковой раскол?
Может быть, через обожествление Народа, Рода? "След Сущего в земных трёх ипостасях: я и Народ мой, и Святая Русь".
Ну что же, может быть, это – вариант. И к нему следует отнестись со всей серьёзностью…
Но казаха, тунгуса и дикого ныне еврея
к океанам-морям,
словно твой Моисей, вывожу.
Потому что я русский,
я знаю безбожные годы:
как простой мужичок,
что коряв, хитроват и бескрыл,
глядя Богу в глаза,
создавая Империи своды,
по колено в кровище величие духа творил.
И свои семена сею я уже в наших потёмках.
По ночам умирая,
с утра возвожу русский Храм.
И по крови моей,
заливающей землю потомков,
корабли уплывают к неведомым материкам.
Но через несколько страниц после этой надрывно-лукавой географической фанфаронады – читаю…
...пока сквозь пепл
взрастал славяно-русский хам,
сживая на корню норманнского урода.
("Господь с тобой, моё языческое "я"…")
Вот так, значит. Взял своего боженьку – да за ноженьку. Отчего? Да оттого что…
Взрослея памятью, пойми,
что вне Голгофы
свобода совести простительна юнцам,
но не тебе, душа…
Не то сихея поэта трагически мечется между славянским родовым капищем и молельней. Не то Святогор хрипло и кроваво проламывается из гроба. Но куда? Реальность закатана в сто слоёв: язычество прорастает в Христианство, сверху на него ложится классическая европейская культура со всеми её соблазнами, затем на это накладывается советское бытие, а потом – как довершение – бытие постсоветское, рыночно-демократическое. Где правда? Правду не видать. Вместо неё – безостановочное движение. Деревья пожирают корнями землю, с церквей валятся кресты, из бездны кричит незачатый плод, бегут крысы, летят над землёй чёрные всадники, вспыхивают и гаснут степные рати – то половецкие, то монгольские, то хазарские. Проходят века и тысячелетия, но широкое поле русской судьбы – неизменно и неизменчиво.
И тогда приходит Она. Женщина.
***
Любовь для Соколкина – это весенний дурман, сладостно-мутный морок, наваждение, меряченье…
…где бросаются чувства на шею,
словно волны,
почти без труда.
И с Женщиной – ничего не понять. Героиня лирики Соколкина – не кузнецовская "змея", вечная соперница мужчины (поэта, добра молодца), его мучительница – и одновременно – его жертва. Но какова она, эта героиня?
Ты злая, ты холодная, ты снежная.
Ты маленькая, добрая и нежная.
Всё врёт метель! Ты добрая. Ты злая.
Ты равнодушная.
А, впрочем, я не знаю.
Как же любить такую? Непонятно. И вообще что есть ли любовь?
И то, что в себе мы зовём любовью,
Мы жестокостью в других зовём.
Может лучше отбросить это неясное, туманное, обольстительное, самовыворачивающееся понятие "любовь", отдавшись надёжному мужскому плотскому влечению?
Любовь пытать – жестоко,
лучше тело
отдать на растерзанье палачу.
Ты слишком глубоко во мне засела.
Но я мужик,
и я тебя хочу.
Честнее так…
А жалости мне мало
к тем нам,
что до сегодня не дошли.
Хочу, чтоб ты – сейчас –
моею стала.
Но лишь ценой
всех призраков любви!
Но тогда любовь явится сама – притом в ту минуту, когда она абсолютно недоступна. Например, к узнику в тюрьму…
Сделаю отступление: да, было дело. В 1993-ем году Сергей Соколкин месяц отсидел в Бутырке – "за хранение и ношение оружия" (на самом деле он вёл журналистское расследование о поступлении оружия в Москву – и, судя по всему, перешёл дорогу оружейной мафии).
О чём грезит узник в заточении? О любви.
О той самой любви, в которой он сомневался, пребывая на воле…
Протяни мне –
в прощаньи застывшие – руки.
Я вернусь! Я тебя никому не отдам!
Я ворвусь к тебе ночью,
как воин ликуя,
упаду пред тобою
в священном бреду.
И губами, забывшими вкус поцелуя,
как к колодцу,
к любимым устам припаду.
И снова этот вектор – напролом, сквозь стены и решётки, сквозь железо и камень. За словом Сергея Соколкина я вижу жест – нет, я вижу удары окровавленных и истерзанных дланей Святогора – о проклятую дубовую крышку.
Я слышу хриплый стон Святогора.
Сейчас сочиняется чересчур много бестрепетно-профессиональных, хладно-неуязвимых стихотворений. Поэзию Сергея Соколкина я никак не могу назвать "неуязвимой"; каждая строка Соколкина останавливает, обращает на себя внимание, ранит, саднит, обескуражи- вает, раздражает или влюбляет. Поэзия Сергея Соколкина – не бестрепетна. Она – живая. Подлинная. Настоящая.