Год назад ушёл из жизни Бажен (в крещении Борис) Вячеславович Петухов. Большой русский поэт. Казак. Воин. Мой близкий друг.
Бажен Петухов роду по отцу восходил к донскому дворянскому казачьему роду Орловых-Денисовых, по матери к терским казакам. Его отец, глубоко верующий православный человек, был одним из самых сильных целителей-травников России, входил ещё с конца 1960-х годов в русско-славянофильское движение, - в Ростове-на-Дону он был одним из его зачинателей, поэтому и дал сыну славянское имя. В атмосфере любви к России, к русской культуре к книжному знанию, - в доме было более тысячи книг, рос его сын.
Бажен писать стихи начал ещё в детстве. Но уже к 14 годам его уровень как поэта стал таким, что их начали публиковать серьёзные донские издания, в том числе ведущий «толстый» журнал «Дон». Как с иронией рассказывал сам Бажен: «Меня определённые круги продвигали как «патриотическую альтернативу либеральному «юному дарованию» Нике Турбиной». В 1989 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла первая книга Бажена Петухова «Зелёное яблоко», и его приняли в ещё советский Союз Писателей. Для девятнадцатилетнего ростовского поэта-студента филологического факультета это было очень большим достижением. По окончании университета он поступил и впоследствии окончил Высшие литературные курсы при Литературном институте в Москве. Его научным руководителем был великий русский поэт Юрий Кузнецов.
Бажен Петухов со второй половины 1980-х годов стал участвовать в движении Казачьего возрождения. Сначала как участник «Военно-исторического клуба», потом вошёл в объединение «96 казачий полк Всевеликого Войска Донского».
Он был одним из самых больших, а возможно и самым большим, специалистом по казачьей культуре. Не народной, - тут специалистов высокого уровня много, а по «высокой» казачьей культуре. Таковая, созданная казачьей творческой интеллигенцией, существовала. Михаил Шолохов затмил всех. Но его творчество основывалось на уже сложившемся автономном культурном фундаменте. Сейчас знают разве что казачьего поэта Николая Туроверова, немногие вспомнят поэта атамана-мученика Михаила Караулова, прозаика Фёдора Крюкова или живописца Николая Дубовского. Но казачья, как минимум литературная, культура возникла, пусть и в «неяркой», особенно на фоне расцвета литературы общерусской, форме, не позднее начала ХХ века. А отдельные писатели-казаки начали публиковаться с середины века XIX-го. Бажен Петухов работая в библиотеках «вывел на свет» многих подзабытых писателей-казаков, таких как, к примеру, уралец Иосаф Железнов.
Интересующиеся казачьей историей и культурой помнят книги из серии «История казачества», выходившие в издательстве «Вече». Многие из них редактировал и готовил к изданию именно Бажен Петухов.
С начала Русской Весны и боевых действий на Донбассе, он хотел попасть на фронт. Но его долго не отпускали на работе. В июле 2014 года, с большим трудом взяв двухмесячный отпуск, Петухов осуществил свое желание. Ниже приводятся отредактированные мной воспоминания Бажена Петухова об этом периоде. А почему он взял в руки оружие лучше всего расскажут его стихи…
***
Мы заляжем у той полосы,
Где венчают бинты, как короны,
Где в мгновения входят часы,
Как в рожок автоматный - патроны...
Человеческий ужас берет -
Как зеленая бездна Потопа!
Но услышав команду "Вперед!"
Полагается встать из окопа
Теодицея
Спаситель древле и присно!
Ты, как в метро, затерялся
В моей души переходах...
И редко мне отвечаешь.
А всюду, справа и слева,
Твоим созданиям слышен
Совет - уступить соблазну
И быть достойным паденья.
***
Как явно перед закатом
Ползут диверсантами тени,
Ревут за рекой моторы
И вяжет сети Измена!
Но, движим слабой надеждой
На пресуществленье тлена,
Я, Боже, ещё не сдался
И не положил оружья...
Закурганная
Мы уходим в бои, наяву и во сне -
На броне, на челне, на буланом коне.
Чтоб вернуться домой - на свету и во мгле -
На ходулях, в конверте. На птичьем крыле.
Не жалей о неспетом. Не бойся креста.
Если память порою - и та нечиста,
То, как белую скатерть в поминном пиру
Со стола её снимет вдова поутру.
***
Бажен Петухов "В донбасском ополчении" (2014)
Решил я ехать на Донбасс помогать восставшим братьям-казакам, которые большевиками были переданы в состав Украины и участвовали в восстании. К середине июля ситуация на Донбассе не была уже на столько критической, как в начале апреля-мая, когда произошло начало восстания, и не было ни оружия, ни чёткой организации, а местные луганские казаки и не казаки не смогли ещё создать военизированные структуры. К середине июля такие структуры уже были созданы. Была налажена транспортировка матпомощи и групп добровольцев. И в июле 2104 года я, через казаков-активистов на территории России, с группой соратников пересёк границу Украины.
Граница в том момент практически не охранялась, хотя в некоторых местах ещё сохранялись украинские пограничные пункты, с которыми была негласная договоренность: «вы нас не трогаете, мы вас не трогаем». Меня в составе группы из 10-15 человек проводник ночью перевёз на микроавтобусе через границу, и утром мы приехали в небольшой город, в некую полувоенную контору, которая занималась приёмом и распределением добровольцев. Там со всеми была проведена беседа - спрашивали о том, кто, откуда, судим-не судим, причина приезда в качестве добровольца; был ещё разговор с психологом, заполнены анкеты, то есть к приему добровольцев относились достаточно ответственно. Попросили выбрать себе боевые псевдонимы. Я взял позывной «Бонжур».
Правда, это по большому счёту было формальностью. Среди нашей партии добровольцев был молодой человек с явными психическими нарушениями, который толком не мог объяснить, зачем он приехал, а на вопросы анкеты отвечал, громко проговаривая ответы вслух. Но и он был отправлен на передовую и служил где-то у соседей; как мне потом говорили, он прославился тем, что требовал заменить выданный ему ручной пулемёт на автомат, потому что он не знает, как с пулемётом обращаться. При этом ручной пулемёт Калашникова, РПК, от автомата отличается минимально.
После регистрации нас всех распределили по подразделениям, и я попал в Группу быстрого реагирования «Бэтмен», ГБР «Бэтмен». Нас привезли непосредственно на передовую, которая располагалась на высоком берегу реки Северский Донец. На другой стороне Северского Донца были уже подконтрольные Украине территории. Там находились украинские войска, которые на нас особо не реагировали и даже, на тот период, не обстреливали.
Передовая на тот момент представляла собой почти не обустроенное пространство, где были только отдельные огневые ячейки и блиндажи, скорее землянки, в которых ночевали ополченцы. Этих помещений было крайне мало, и первые три ночи мне пришлось спать на улице, при этом не было никаких подстилок, не то что пенок-карематов, а вообще ничего. Я с трудом нашёл небольшую картонку и скрючившись, без одеяла или спального мешка, провёл на ней первые достаточно холодные ночи. Днём мы занимались тем, что копали окопы, ямы под блиндажи и землянки, но и лопат было мало, поэтому один копает-другой сидит смотрит, потом меняет копавшего. Через некоторое время я получил спальное место в одном из блиндажей, к тому времени появились и кое-какие одеяла и что-то под низ подстелить. Вот только была большая скука. Никакого обучения, в тои числе военного, не велось. Не было книг. Кто-то привез с собой учебник английского языка, так его друг у друга чуть ли не воровали.
Кормили хорошо, трёхразовое питание. Поваром был местный житель, которого привлекли в качестве «трудармейца», он был хронический алкоголик. Ополчение в первое время практиковало такой подход - всякого рода наркоманы, алкоголики, бузотёры-хулиганы, лихачи-нарушители правил дорожного движения на какой-то срок принудительно отправлялись в зону боевых действий и использовались в качестве своеобразных рабов для погрузки-разгрузки различных грузов, земляных работ и т.п. Вот в их число и попал «наш» алкоголик. Готовил он очень хорошо, но периодически убегал в ближайшие деревни и выпрашивал или воровал там спиртное, в основном одеколон. Его несколько раз ловили, и в конце концов ограничили в передвижении радикальным способом. Повар был прикован за ногу длинной цепью к кухонному столу, но даже в таких условиях он отлично готовил и даже пёк хлеб.
Выдавали сигареты по пачке в день. Причем часто сигареты были ещё советских времен, видимо, со складов госрезерва. Многих марок я не видел лет двадцать пять: «ТУ-104», «Космос», «Родопи». Кстати, качество, несмотря на возраст, было хорошее.
Ополченцы, с которыми пришлось служить, процентов на 80 были местными жителями, коренными донбассцами. Шахтёры, рабочие, земледельцы, которые по зову сердца пошли защищать свою новую республику. Украину ненавидели все. За десятилетия советского периода Украина Донбасс довольно сильно подавляла в культурном отношении (да и не только в культурном), поэтому отделение от неё для большинства населения было совершенно естественным. Никаких не то чтобы проукраинских разговоров, но даже малейших проявлений нейтрального отношения к ней у местных я не наблюдал. Была спокойная, холодная, глубинная ненависть.
Волонтёров-добровольцев из России было мало, особой кастой мы среди местных себя не чувствовали. Командир был тоже из Донбасса, его считали «выборным вождем, первым среди равных». Если что-то требовалось, приходили к нему и говорили: «Командир, нужно это». Народная военная демократия, как в древние времена. Так, через неделю после прибытия, я пришёл к командиру и начал ругаться на отсутствие оружия. Он помялся, а потом отдал распоряжение, и меня и ещё человек шесть посадили в автомобиль и повезли в тыл.
Донбасс представлял из себя большое количество рабочих посёлков и сёл, переходивших одно в другое, и всё перемежалось большим количеством производственных объектов, промбаз, складов, связанных с шахтами и угольным делом. Нас привезли на территорию бывшего промышленного объекта. К нам подвели старичка, который внимательно на нас посмотрел, посчитал и сказал следовать за ним. Привел к подвалу, из земли торчал только выход с дверьми. Дедушка спустился вниз и вскоре вылез оттуда с «Калашниковыми». Автоматы были старые, АКМ 7,62, без штыков. Старичок вручил автоматы, сказал «штыков нет» и запер двери. Так я получил оружие.
Вернувшись, получил патроны, пошёл пристреливать автомат. Поставил мишень у бетонного столба и пристрелял автомат где-то с расстояния 70 метров. Автомат достаточно хорошо и кучно бил. Опять началась скучная и рутинная жизнь. Периодически некоторых ополченцев брали в так называемое «боевое патрулирование». Патрулировали «серую зону», там была возможность боевого столкновения с украинцами. Но меня на боевое патрулирование не брали, земляные работы кончились, а потому я скучал и очень жалел, что не прихватил с собой книг.
Рядом с нашим подразделением стояли казаки, подчинённые атаману Козицыну, который на тот момент был главой «Донской казачьей республики». Имели ли они вообще отношение к казакам, было не понятно. Скорее всего, большинство из них казаками не были даже косвенно. Это был какой-то полукриминальный сброд, разговаривавший на полублатной фене, большинство было покрыто странного вида наколками. Среди них считалось нормой пьянство на боевых позициях, у всех остальных формирований действовал строгий «сухой закон», даже пива на передовой не было. Местные, поскольку их периодически отпускали домой, могли расслабиться в тылу, а вот нам, приехавшим из России, приходилось только вздыхать.
У соседей-«казаков» был командир-атаман, которого я вообще трезвым не видел, и который казалось просто не просыхал. В пьяном виде он начинал творить что-то непотребное, слава Богу, не стрелял, но постоянно приходил к нам и требовал себе партнёров для спарринга по рукопашному бою.
Среди нас был один негр, местный житель, обыкновенный чернокожий донбасский парень, мать которого в своё время имела роман с африканцем. И «казачий атаман» в пьяном виде приходил к нам кричал: «Дайте мне негра, я хочу с негром биться»!
Несчастного парня в этом случае надо было прятать или отсылать, а «атамана» нашему командиру приходилось поить водкой, самому с ним пить и этим нейтрализовать его активность. Потом меня спрашивали, почему же вы терпели таких соседей, а причина была проста: людей мало, и даже такие соседи лучше, чем ничего. Хотя мы очень боялись, что в случае боевых действий всё это «воинство» сбежит и оголит наш фланг.
Настоящие, как в старину говорили «природные», казаки - совсем другие. Среди местных был немалый процент реальных донцов по происхождению, и они своё казачье звание гордо носили, но не кичились и особо им не бравировали. Определить их можно было, прежде всего, по казачьим шапкам-папахам. Я хорошо помню отца, сына и племянника – это был расчёт 82 мм миномета. Спокойные, уверенные в себе люди.
Через пару недель я сильно заскучал от однообразной жизни с хорошим питанием, и от безделья пострелял из автомата в воздух. Меня вызвал командир, забрал оружие и сказал, что «за стрельбу в расположении подразделения я тебя на неделю определяю в штрафники, поэтому сейчас ты отправишься в наш штаб, и пусть тебе найдут соответствующую работу».
Тут я хотел бы уточнить, что ополченцы не получили практически никакой военной подготовки. Среди нас был один человек с обожжённым лицом, ожог он получил при неудачном запуске противотанковой ракеты. Его берегли и ценили, потому что он единственный из всего подразделения в несколько десятков (а может, и сотен людей) знал, как с такими ракетами обращаться. Насколько я помню, такие ракеты, вроде «Фагот», были у наших соседей, но никто не знал, как ими пользоваться.
Были ли российские военнослужащие? Как таковых на передовой их не было. Изредка приезжали инструкторы и консультанты. Так, к нам приехали два офицера морской пехоты, которые два часа показывали, как пользоваться противотанковыми ракетами-ПТУРами. Но никто ничего так и не понял, а россияне как приехали, так и уехали. Наш человек с обожжённым лицом как-то пытался других людей обучать. Он, видимо, ещё с армии знал, как пользоваться крупнокалиберными пулемётами «Утёс» - в моём подразделении такой был, но пользоваться им никто, кроме обожженного, не умел. Практически все ополченцы были нулевые как военные специалисты.
Но вернёмся к моему новому статусу штрафника. После разговора с командиром, меня посадили в попутную машину, и я сам по себе поехал в штаб. Штаб располагался на территории большой промзоны, где были разбросаны ангары, цеха, склады, и всё это забито старой советской передвижной техникой. Меня направили в здание бывшего управления. И в этот момент начался миномётный обстрел. Стреляли 122 мм-минами, которые периодически падали среди техники, поэтому, когда я слышал звук приближающейся мины, то падал на землю, мина взрывалась, а я перебежками двигался дальше. Кое-как добежал до какого-то подвала, спустился и увидел направленные на себя стволы автоматов. В подвале было человек 15-20 людей, которые, как и я, спрятались там от обстрела. Меня первым делом спросили кто я, откуда и что здесь делаю. Потом сказали раздеться, обыскали и прощупали мою одежду, карманы, швы. Когда я оделся, то извинились: «Мол, сейчас такое время, что мы вынуждены смотреть на всех как на потенциальных шпионов». Я сказал, что это абсолютно нормально и я понимаю и поддерживаю их действия. Минут через двадцать обстрел вроде прекратился. Все вышли и разбрелись кто куда. А потом одна из последних мин прилетела и завалила вход в подвал. Ударила в козырёк и ступеньки. Если бы она прилетела в момент, когда мы оттуда выходили, все бы погибли.
После некоторых поисков я пришёл, наконец, в штаб. Двухэтажное здание с большими окнами, бегают люди в военной форме, никто ничего не знает. Я пытался спросить, к кому мне обратиться по поводу наказания за нарушение дисциплины - на меня смотрели как на идиота. Пальцем показывали в другие кабинеты или вдоль по коридору. Ходил я из кабинета в кабинет, и на меня внимания никто не обращал. В конце концов мне указали кабинет, где за столом сидел человек в военной форме. Я объяснил ему ситуацию: за стрельбу в расположении послали на неделю в штрафники. Офицер посмотрел на меня с изумлением, но тут в кабинет забежали люди и на повышенных тонах стали говорить, что им надо срочно какие-то грузы, в том числе минометные мины, погрузить в машину. Офицер посмотрел на меня, на них и сказал: «Иди с ними, грузи и дальше воюй. Это тебе и будет штрафное наказание».
Так я попал к миномётчикам. Миномётную батарею из трёх 82 -миллиметровых миномётов обслуживало полтора десятка человек. Некоторые были постоянно на базе. Располагались мы опять же в ангаре на территории промзоны. Сначала я помогал на погрузке-разгрузке, а потом обучился и вошёл в боевой расчёт миномёта. В принципе, работа миномётчика несложная, квалификации требовала только работа наводчика, а у остальных основная задача - разобрать миномёт, на месте быстро собрать, отстреляться, загрузится и быстро уехать. В работе 82-мм миномётчиков большое значение имела скорость боевой работы. Поскольку миномёт стрелял относительно недалеко, то после стрельбы на место, где он стоял, в качестве ответа тут же прилетали мины или артиллерийские снаряды.
Когда я немножко подосвоился, то стал ездить на боевые выходы. На задания мы приезжали на автомобиле, быстро выгружали миномёт, собирали, наводчик сверялся с таблицами и вносил поправки, мы делали серию выстрелов, потом грузили миномёт и уезжали.
Здесь все были местные, в основном, шахтёры. Кто-то казак, кто-то просто русский. Основа - люди среднего возраста, но были и довольно пожилые. Все спокойные, уверенные в себе, хорошо и быстро освоившие военную профессию. Через некоторое время я передал послание в свою бывшую воинскую, так сказать, часть, что перешёл в другое подразделение, где и продолжаю воевать. На что мне передали ответ – пусть будет так.
По иронии, там, где я от скуки стрелял в воздух, примерно через неделю после моего отъезда начались активные боевые действия, пошли серьёзные перестрелки через Донец, массированные артобстрелы. Но и с миномётчиками я всё же повоевал.
В один из дней нас собрали, куда-то привезли, построили вместе с людьми из других отрядов и сказали, что всем, кто воюет более четырёх недель, выдаётся зарплата 400 долларов. Но российским добровольцам деньги не выдаются, потому что они добровольцы, и нельзя врагу давать повод для обвинений в привлечении наёмников. Коллеги, конечно, тут же организовали автомобиль в дальний тыл, привезли оттуда еду и алкоголь, и с позволения начальства, мы вместе отпраздновали получение зарплаты. Фактически это был единственный случай за всё время службы в ополчении, когда я употреблял спиртное.
Через некоторое время начались не просто выезды с базы на боевые выходы, а вся наша батарея выдвинулась на передовую, на стационарные позиции переднего края. Там начались регулярные обстрелы наших позиций, артиллерией и миномётами, в частности обстреливали минами с белым фосфором.
Один раз во время обстрела я вылез из блиндажа и ради куража, в то время как вокруг рвутся мины, перешёл через дорогу, где лежала горящая фосфорная мина, и прикурил от неё сигарету. Вернулся обратно, за что был очень ругаем коллегами за глупое ребячество, которое в случае моего ранения могло привести к печальным последствиям для всех. Но я всё-таки не отказал себе в этом удовольствии.
Самое страшное было, когда нас обстреливал танк. Ни артиллерийские снаряды, ни минометные мины не идут в сравнение с танковым снарядом, сила взрыва которого такова, что человека может сделать небоеспособным только от одной контузии. По нам не раз с той стороны Донца стреляли танки, танковые снаряды рвались вокруг нашей батареи. Слава Богу, никого не убило, но ярких впечатлений мне хватило. У меня из оружия был автомат, ещё минометчики выдали старую гранату РГ-42. Гранату я поставил на обеденный стол в блиндаже, и она так и осталась стоять среди россыпи пулемётных патронов, когда я уезжал.
Обстоятельства потребовали возвращения домой, поэтому в сентябре я сказал командирам, что вынужден вернуться, получил разрешение, попрощался с соратниками и уехал. Никакого особого бумажного оформления отъезда не было. Автомат я просто отдал командиру батареи.
Я уезжал вместе с волонтёрами от церкви, от монастырей, которые привозили гуманитарные грузы. С передовой я приехал в тыловое расположение ГБР «Бэтмен», там меня свели с этими волонтёрами, и уже с ними на автомобиле я доехал до российской границы. У нас проверили документы, пропустили. Вскоре я был в Ростове.
